Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Романы Виза в позавчера

Солист без скрипки

      Перед тем как надеть на Олега новую темно-синюю матроску с белым парусником на груди, мать долго терла сына мочалкой, стригла ногти на руках и на ногах.
      - А на ногах зачем? - спросил он. - Ведь никто не увидит.
      - На всякий случай, - объяснила она.
      Мать ощупывала ему руки так, словно он родился с девятью пальцами или только что упал на камни и ободрал до крови ладони. Но все у него было пока что цело. Люська между тем хихикала. Она вообще не верила в человеческие таланты - ни в свой, ни в чужие.
      Родители наряжались, будто шли в театр. Отец облачился в выходной синий костюм и завязал темно-красный галстук с косыми синими и белыми полосками, который явно душил его. Мать надела черное платье с кружевным воротником (в нем она Олегу с отцом очень нравилась) и свои единственные парадные туфли на высоченнейших каблуках. Наконец сына заставили дважды высморкаться в отцовский платок, чтобы не пачкать его собственный, и повели. Люська осталась лежать на диване с книжкой. Она даже не попросила мать дать ей походить в туфлях на каблуках, как обычно делала раньше.
      Происходило это года за два до войны. В полутемном коридоре двухэтажного особняка на Татарской улице в нервном ожидании экзамена собралось полным-полно детей и еще больше родителей. Некоторые читали объявление на стене: "Дети старше пяти лет по метрике в первый класс скрипки не принимаются". К Олегу это не относилось, а другие посетители качали головой, что-то ворчали и уводили детей несолоно хлебавши. От нечего делать отец и сын Немцы начали играть в ладошки, кто чью кроет.
      - Вы с ума сошли! - зашептала мать, сердито глядя на отца. - Сейчас же прекратите! Отобьешь ребенку пальцы как раз перед проверкой.
      - Немец есть? - отворив дверь, спросила строгая седая женщина с белым бантом под подбородком.
      Все стали оглядываться.
      - Тут, как же! - отреагировал отец.
      - Свидетельство о рождении, пожалуйста!
      Она скользнула глазами по метрике, проверила дату рождения и ушла обратно, жестом предложив войти. Отец подтолкнул Олега к двери, а сам остался и взял мать за руку. Олег сделал несколько шагов и, открыв рот, растерянно остановился у порога.
      Женщина с белым бантом уселась за рояль. На блузке у нее ослепительно сверкала старинная серебряная брошь.
      - Здравствуй, дружок! Значит, твоя фамилия Немец, а зовут Олег, так?
      Олег послушно кивнул.
      - Ты петь любишь?
      Олег опять кивнул. Он с интересом разглядывал на груди у женщины брошь - в жизни таких не видел. Она поманила его к себе, взяла в свои ладони его ручонки и стала их вертеть, мять, примерять к своим. Потом что-то записала в тетрадку.
      - Значит, петь любишь? Тогда спой песню, которая тебе нравится.
      Знал Олег все песни, что тогда, перед войной, пели.
      - Много славных девчат в коллективе, но ведь влюбишься только в одну! - заорал он.
      Он очень старался: отец велел петь как можно громче. Но женщина зажмурилась, замахала руками.
      - Хватит, хватит, голубчик! Достаточно! Теперь я сыграю, а потом ты простучишь ладошкой ритм по крышке рояля. Понял?
      Чего ж тут не понять?
      Она положила одну руку на клавиши рояля и проиграла короткую мелодию. Догадаться было проще простого: "Широка страна моя родная". Олег пробарабанил. Женщина кивнула и записала что-то на бумажке. Брошь у нее на груди заколыхалась.
      - Всё! - сухо сказала она. - Можешь идти домой.
      Олег попал в объятия матери.
      - Не забыл про "до свидания", сынок?
      Пришлось вернуться. Олег снова открыл дверь и увидел: там сидит такой же мальчик в такой же матроске и ему так же мнут пальцы.
      - До свиданья! - заорал Олег и хлопнул дверью.
      Через несколько дней отец ввалился вечером в их комнатенку с таинственным свертком.
      - Держи! Да не урони.
      Сверток открывали торжественно. В нем оказалась скрипка - новенькая, пахнущая деревом и лаком. Купить ее было нелегким делом. Олегу требовалась четвертушка, самая маленькая скрипка, какая только может быть. Кроме скрипки, в бумаге был еще смычок, баночка с канифолью и пластмассовая подушечка под щеку - все, что нужно настоящему скрипачу.
      Отец и мать переглядывались, наблюдая, как Олег примеряет скрипку к подбородку. Счастье прямо-таки струилось из глаз родителей. Перед сном в постели они размечтались вслух. Им виделось, что уже завтра по всему городу развешивают афиши: выступает лауреат всех конкурсов, какие только бывают, знаменитый скрипач Олег Немец и т.д. и т.п. Вот они скромно сидят в первом ряду, а их сын стоит посреди сцены. Зал в умилении утих, и скрипка в руках их сына оживает. Вот он кончил - в зале овация. Букеты цветов летят через их головы на сцену, и все такое прочее.
      Одно только родителей беспокоило: как им самим себя вести? Мать считала, что нужно аплодировать вместе с залом, невзирая на то, что это их собственный сын, а отец был уверен, что лучше скромно сидеть, потупив глаза, и делать вид, что они ни при чем. Так делают все хорошо воспитанные люди. Ну, а когда их попросят на сцену, тогда они скромно выйдут и тоже будут кланяться.
      Немцам везло. Учительница в музыкальной школе, та полная седая женщина с белым бантом и брошью, оказалась третьей скрипкой оркестра оперного театра и большой энтузиасткой поиска одаренных детей. Ее муж был в том же оркестре первой скрипкой, а сын - едва входившим в моду молодым дирижером, имя которого, если он приезжал из столицы, Немцы немедленно отыскивали в уличных афишах. Преподавательница с воспитанниками нянчилась, велела родителям привозить детей заниматься к ней домой. Немцы возили сына через весь город на колымаге-автобусе, чтобы Олег мог полчаса поводить перед учительницей смычком.
      Годы спустя, сидя в оркестре, Олег Немец не раз задумывался, почему с такой страстью отец и мать хотели сделать из сына Паганини. Почему не Рембрандта, или Ньютона, или Лермонтова? Впрочем, Лермонтов - пример неудачный: его тоже учили в детстве играть именно на скрипке. Ну, еще понятно было бы, если б родители сами были музыкантами. В том случае заговорила бы наследственность, а тут?.. Упорство, с которым родители это делали, было и остается загадочным, мистикой.
      Сразу после экзамена, едва раздавался телефонный звонок от знакомых, мать первым делом сообщала:
      - Олега-то нашего взяли в музыкальную школу! Конечно, проверили и обнаружили способности. Пальцы у него специально для скрипки. Чувство ритма, а также аб-со-лют-ный слух. Экзамен он сдал блестяще, это точно. Теперь все зависит только от его трудолюбия.
      И мать смотрела на Олега испытующим взором.
      Сам Олег, хотя и радовался, но не ликовал. Сперва ему было интересно ходить в сопровождении матери в музыкальную школу, водить там смычком по струнам и гадать, откуда вылетают звуки. Но еще больше нравилось носить скрипку по улице. Некоторые прохожие на тебя оглядываются: гриф торчит из газеты. Олег специально так заворачивал, чтобы скрипку было видно.
      Маленьких чехлов для скрипок в продаже не было. Выручила материна родственница тетя Полина. Муж ее химичил на заводе "Химик" и под полой вынес кусок серебристой ткани, похожей на клеенку, из которой делали аэростаты. Из этой ткани мать сама сшила чехол по размеру скрипки. Теперь, когда Олег шел в музыкальную школу, на серебряный чехол стали оглядываться абсолютно все.
      Скоро, однако, Немец-младший перестал разделять родительские восторги. Играть каждый день подолгу одни и те же гаммы надоело. Утром хотелось поваляться в постели, потом заняться игрушками. Только встанешь - мать сразу спешит напомнить:
      - Про гаммы забыл? А переходы с одной струны на другую, как велела учительница? Ты должен полчаса отыграть!
      Он послушно начинал играть и тут раздавалось:
      - Не так держишь скрипку! Посмотри на картинку в учебнике: не так изгибается кисть, когда водишь смычком!
      Мать говорила авторитетно, будто всю жизнь только и делала, что учила детей играть на скрипке. Олег торопливо играл и в долгие паузы отдыхал, глядя на издевательски медленно двигающиеся стрелки часов. Но минутную стрелку не заставляли играть на скрипке, и она не торопилась обогнуть половину циферблата.
      Даже гулять во дворе стало теперь не так весело, как раньше. Не успеешь выйти - ждешь, что тебя вот-вот позовут домой. Подраться толком нельзя, из окна сразу крик:
      - Пальцы! Ты повредишь себе пальцы!
      Олег грустнел: все люди как люди, а он? Лучше бы он учился боксу. Всем во дворе было ясно, что это пригодится скорей, чем игра на скрипке.
      - Ну как наш маэстро? - спрашивал отец, возвращаясь вечером домой. И видя кислую физиономию сына, иногда добавлял, обращаясь к матери. - Слушай, а может, не мучить его, если ребенок не хочет?
      - То есть?! - возмущалась мать. - Откуда ему знать, хочет он или нет? Бросит сейчас, а потом захочет, но будет поздно.
      За обедом мать рассказывала отцу поучительные истории про знаменитых скрипачей.
      - Вот, например, Ойстрах... И этого, как его, забыла только, как зовут, кажется, Бусю Гольдштейна насильно вытаскивали из-под кровати. Ремнем били, чтобы играл. Вот и результат: его знает весь мир!
      Потом мать поворачивалась к Олегу.
      - А тебя, Оля, не бьют, считают, что ты сам понимаешь, как это важно. Так что ты просто обязан играть добровольно!
      Отец посмеивался, но в целом был солидарен с матерью. Они упорно не хотели понимать, как скучно и противно три раза в день по полчаса стоять возле стола и водить, водить, водить смычком туда-назад, туда-назад, туда-назад...
      Первый концерт скрипача Олега Немца состоялся не в музыкальной школе, а в бомбоубежище. Город еще не бомбили, но воздушные тревоги начались.
      Заслышав завывание сирены, мать наспех одела Олега, схватила другой рукой Люську и потащила детей в подвал соседнего большого дома. Они долго спускались по темной лестнице. В прелом помещении, с синей лампочкой на потолке, шелестел вентилятор. Вокруг стояли и сидели, кашляли, сопели, жевали, слышался детский плач. Где-то вверху продолжала завывать сирена воздушной тревоги.
      - Играй! - сказала Олегу мать, едва отдышавшись. - Тебе же пора играть.
      Прихватить с собой скрипку она, разумеется, не забыла.
      Олегу было неловко, но он послушно вынул из серебряного чехла инструмент, натер смычок канифолью, огляделся, стал настраивать струны. Все вокруг перестали возиться и разговаривать, даже детский плач утих. Головы повернулись к нему.
      Юный Паганини начал играть упражнения, переходя со струны на струну, путаясь и начиная снова. Люди смотрели и слушали, будто в самом деле неожиданно оказались на концерте скрипача. Интеллигентная старушка, почти без волос, обмотанная шарфом, присела на пол, покачиваясь в ритм музыки. Олег перешел от упражнений к простенькой мелодии, которую он, хотя и неуверенно, уже мог сыграть.
      - Тише, граждане, не толкайтесь! Здесь музыкант.
      Некоторые из сидящих стали пробираться поближе, садились на пол. Какой-то старичок по соседству проворчал:
      - Нашли место, где музицировать...
      Но на старичка зашикали. Казалось, люди забыли, что где-то наверху могут бомбить, или хотели забыть. Едва Олег закончил и опустил скрипку, раздались жидкие хлопки, которые представлялись матери овацией, когда она рассказала про концерт в бомбоубежище отцу. Отец похлопал Олега по щеке. В тот день на западной окраине город в первый раз бомбили.
      Матерей с детьми начали отправлять в эвакуацию. Отец принес из табачного киоска фанерный ящик из-под папирос "Беломорканал", который они за полтора часа набили пожитками.
      - А скрипку возьмем? - внезапно спросил Олег. - Буду там играть в бомбоубежище. Мне понравилось.
      Отец и мать переглянулись.
      - Обязательно, - кивнул отец. - Не то как же ты вернешься к учительнице? Забудешь всё...
      На вокзале толпа гудела у только что поданного состава. Отец пытался обнять мать, а их толкали со всех сторон.
      - Ишь, нашли место миловаться!
      - Дайте дитям в вагон пролезть.
      - Вещей-то нахватали! - кричали дежурные на платформе с повязками. - Бросайте, людей не можем затолкать.
      - Документы, - потребовала проводница.
      Возле нее стоял человек в штатском. Мать протянула паспорт. Человек глянул на фото и матери в лицо.
      - Немцы, значит, - сказал он, оглядывая их с некоей иронией, - а от немцев бежите. Оставались бы...
      - Зачем это? - чуя подвох, тревожно спросила мать.
      - А их подождать...
      - Да мы русские, что вы! - голос у нее задрожал. - Фамилия такая.
      - Дети вписаны?
      - Конечно, вписаны, а как же?
      - Эвакосправка есть?
      - Эвако - что? - не поняла мать.
      - Документ на эвакуацию.
      - Справка там, в паспорт вложена.
      - Так... Пропустите их в вагон!
      Мать высунулась из окна, и отец бережно передал ей скрипку.
      - Пускай сын играет каждый день. Это очень важно, важно для будущего.
      - Ладно, ладно, не волнуйся, себя береги, - отвечала мать, кусая губы, чтобы не разреветься.
      Она будто чувствовала, что видятся они в этой жизни последний раз.
      - Смотрите, какой огромный чехол для скрипки! - крикнул Олег, показав пальцем в окно.
      Над вокзалом в блеклом солнечном небе висел пухлый аэростат из такой же серебристой ткани, какую муж Полины вынес с завода на чехол для скрипки Олега.
      Поезд дернул и пошел. Олег, мать, Люська закачались, протиснули головы в оконную щель и, глотая прокопченный паровозный дым, силились глядеть назад. Расталкивая людей, отец побежал за вагоном, но на платформе было тесно. Другие провожающие тоже пытались бежать, сбивали друг друга, началась давка. Лицо отца смешалось с другими, и он исчез. Таким он остался для Олега Немца навсегда: родным, растерянно улыбающимся, очень далеким и расплывчатым - похожим в толпе на всех других отцов.
      Поезд гудел, набирая скорость, и платформа с отцом осталась далеко. Состав был смешанный, из товарных вагонов и пассажирских. Немцам досталась в общем вагоне роскошная полка на троих. Мать решила, что она положит детей валетом, а сама притулится в уголке и будет спать сидя. Олег, боясь забыть наказ отца, вдруг попросил:
      - Я поиграю, мам! И так раз сегодня пропустил...
      С удивлением мать вытащила ему из серебристого чехла скрипку. Вагон мотало. Отводя руку со смычком, Олег ударялся о полку, и звуки получались то прерывистые, дрожащие, то жалобные, заунывные. Сидевшие на соседних полках пораскрывали рты и водили глазами вслед за смычком. В проходе стали собираться зрители со всего вагона, даже больше народу, чем было в бомбоубежище.
      Ехали медленно, безо всякого расписания, часами стояли на полустанках. На больших станциях мать бегала за кипятком и хлебом, который выдавали по талонам. Вагоны то и дело перегоняли с пути на путь, и раз мать осталась бы на незнакомой станции, не начнись в этот момент бомбежка: состав остановили, и она успела добежать.
      Мать с удивлением замечала, что в дороге Олег три раза в день играл упражнения и его не приходилось заставлять. Он играл. Ему нравилось, что зрители собираются в проходе слушать, хотя играл он одни и те же гаммы. Впрочем, были в вагоне и недовольные, и ворчащие.
      - Совсем с ума посходили! - ища сочувствия, говорила всем проходящим хромая женщина средних лет, стуча клюкой об пол. - В туалете засор, а они на скрипке...
      Никто не знал, куда они ехали шесть дней и шесть ночей. В маленьком уральском городке эшелон загнали в тупик и объявили, что поезд дальше не пойдет.
      Охающие старухи в черном собирались на станции кучками глазеть на выковыренных. И впрямь это их слово было точней, чем чужое и непонятное эвакуированные. Уполномоченные с красными повязками на рукавах бегали со списками, распределяли по улицам, по домам. Это называлось уплотнением. Сердитые хозяева нехотя принимали к себе жить. Но народ русский к насилию приучен и давлению сверху поддается без особого сопротивления. Подчинялись люди нехотя, а после теплели, ссужали, кто керосинку, кто картошки, кто лишнюю подушку.
      Немцев пристроили в комнате, довольно чистой, с окном, выходящим в огород. За перегородкой жила семья хозяина дома - шофера мясотреста. Мяса в городе, конечно, в помине не было, но трест имелся. Сперва мать страдала оттого, что кровать за стенкой скрипит вечером, а потом шоферская жена встает, и в сенях журчит вода, но постепенно привыкла. Через несколько дней шофер узнал для матери, что в мясотресте требуется секретарь-машинистка. Мать пошла туда. Начальница мясотреста посмеялась над ее фамилией. Проверив анкету и позвонив куда-то, она сказала:
      - Главное, что ты с образованием, а значит, грамотная.
      И зачислила в штат.
      Отец в каждом письме спрашивал, регулярно ли сын играет на скрипке. Мать в длинных письмах, которые она сочиняла, уложив детей спать, описывала отцу происшедшее чудо. Олег играет теперь больше, не приходится даже заставлять, ему самому нравится. Выходит, мы с тобой не ошиблись, у него действительно талант. Как только война кончится, сам увидишь. Играть-то маэстро играл, но учить его было некому. Олег остановился на гаммах, которые упрямо повторял двадцать раз в день, и двух примитивных мелодиях.
      - Отведи меня в музыкальную школу, - просил он. - Папа сказал, чтобы я играл всю войну.
      - Где ее взять, музыкальную школу? Нет ее здесь...
      Оркестра или музыкантов в городке тоже не имелось. А если и были, мать не могла их разыскать. Говорили, была группа духовиков, которые подрабатывали, играя на похоронах, но всех их во главе с дирижером-пожарником позабирали на фронт. Однако на берегу пруда, недалеко от плотины, засаженной хилыми тополями, приютился домик, в котором за сто лет до войны по великой случайности родился известный всему миру композитор. Поскольку это было единственное в округе учреждение, имевшее отношение к музыке, в поисках учителя мать отправилась в домик на плотину.
      Дом, в котором родился великий композитор, был небольшой, с оконцами, выходящими в палисадник, и крылечком. В нем размещался мемориальный музей композитора.
      Посетителей в музее не имелось, видно, не до этого людям было. Хранителем и директором музея оказался, согласно дощечке на двери, тов. Чупеев. Мать увидела бодрого старичка с усами, напоминающими Буденного, и трясущимися руками. Когда Чупеев хотел что-то сказать, он сперва облизывал усы языком, и они западали ему в рот, а со словами вываливались обратно. Глаза старика слезились и смотрели немного в разные стороны, как бы минуя собеседника.
      Долго и сбивчиво мать объясняла ему цель своего визита, а он никак не мог понять, что к чему.
      - Говорите громче, я плохо слышу! - то и дело требовал директор.
      Мать повторила все сначала, и теперь он вроде бы сообразил.
      - В городе нашем скрипачей нету, понимаете ли. А сам я рубал белых в нашей округе шашкой на скаку, а теперь вот на заслуженной пенсии. Но поскольку война, вышел по призыву, на культурный фронт...
      Директор оторвал от газеты квадратик бумаги и стал скручивать цигарку из махорки, потом ловко высек огонь, ударив кусочком металла о кремень, и прикурил от тлеющей веревки.
      Мать закашлялась от дыма. Словами, ею произносимыми, руководил на расстоянии отец, которого в это время уже забрали в ополчение, и мать не отступала, не могла отступить.
      - У меня муж на фронте. Он велел учить сына музыке. А вы не хотите помочь!
      - Сейчас фронт везде, - строго сказал Чупеев, поняв ее слова как упрек. - Однако же и я поставлен для охраны культурных завоеваний, а не просто так... И потом, матушка, я плохо слышу.
      Не сдавалась мать:
      - Раз вы единственный в этом городе, кто состоит при музыке, помогите! Мальчик - вундеркинд, понимаете?
      - Вун дер... чего?
      - Ну, талант. Что же нам делать? Скоро всё кончится, мы вернемся домой, и снова будет музыкальная школа. А пока... Я ведь не бесплатно!
      - Война идет, голубушка, - оправдывался старик. - Деньги роли не играют. А мальчика, конечно, жалко. Да... Что же делать? Ладно. Пускай приходит.
      Мать прибежала домой радостная.
      - Сынок, я все-таки нашла тебе учителя музыки. Нашла! Только играй ему громче, он немножечко глухой.
      Ближе к вечеру Олег взял скрипку и отправился в музей за плотиной, к старичку. Музей был уже закрыт, Олег постучал в дверь.
      - А ну, покажь скрипку! - попросил Чупеев, впустив Олега.
      Маэстро огляделся. Внутри была полутьма, на стенах портреты в старинных рамах, на столах под стеклом разложены ноты. Старик с любопытством повертел скрипку в руках, окурив ее махоркой так, что из отверстий долго потом выходил дым. Не беря в руки смычка, директор попробовал струны большим пальцем, вернул скрипку и велел:
      - Ладно. Не боги горшки обжигают. Настраивай, деточка!
      И уселся в кресло, в котором девяносто пять лет назад восседал отец великого композитора, когда сам тот классик был в возрасте Олега и учился играть.
      - Ля, - попросил Немец-младший.
      - Чего? - не расслышал учитель музыки.
      - Нажмите, пожалуйста, ля.
      Старик послушно подошел к роялю, стоявшему в углу комнаты, вытер ладонью пыль с крышки и обтер ладонь о собственный зад. Он поднял крышку и одним пальцем проиграл гамму, от до до до, - единственное, что директор умел.
      Олег уловил ля, быстро настроил скрипку, стоял, ждал.
      - Ну-с, валяй, - старик выпустил клуб дыма. - Чего можешь воспроизвести?
      Олег знал несколько пьес, которые умел играть по нотам. Ноты в суете отъезда взять забыли, - до них ли было, когда эвакуировались? От дыма Олег закашлялся, но поднял скрипку к подбородку.
      - Упражнения могу для каждой струны и для всех... Еще могу этюды...
      - А из готовых, однако же, произведений?
      - Могу Бетховена "Сурок".
      - "Сурок"? Что же? Давай твоего "Сурка".
      Старик подошел сбоку, наклонил ухо поближе к скрипке и начал скручивать новую цигарку. Бетховенский "Сурок" Олегу нравился. Он напевал его, даже когда не играл.

      По разным странам я бродил,

      И мой сурок со мною...

      Сурка было жалко. Бездомный, забитый и голодный, бродил он с хозяином в поисках куска хлеба. "Сурок", между прочим, сохранился в памяти Олега на всю жизнь, и сыну своему четверть века спустя Олег это напевал.

      Немец-младший сыграл "Сурка" два раза подряд, начал третий раз и оборвал. Опустив скрипку, он стоял молча, только кашлял, глотая махорочный дым.
      - Молодец! - похвалил Чупеев. - А песню "Священная война" знаешь?
      - Знаю. Только сыграть не могу.
      - Тогда спой. Только громче, а то я не слышу.
      - Вставай, стр-р-рана огр-р-ромная, - запел Олег, - вставай на смер-р-ртный бой!
      - Однако же и поешь ты тоже неплохо! - воскликнул старичок. - Вот и выучи к следующему разу, чтобы играть на скрипке "Священную войну". Еще хорошо бы "Интернационал". А то Сурок, Сурок... Сейчас война, драться надо!.. На сегодня хватит. Как разучишь, приходи. Мы с тобой вместе и споем!
      Вообще-то Олег думал, что "Сурок" - тоже военная песня. Он уже повидал бездомных и голодных на вокзалах. Но спорить Немец не стал. Он застегнул серебристый чехол. Старичок попрощался с ним за руку, как со взрослым, и подтолкнул к двери.
      Было начало осени. На улице стемнело. Навстречу с пруда дул холодноватый ветер, шевеля тополиными ветками и неся сухие листья. Фонари не горели. Кусок луны слабо мерцал над водой. Олег ускорил шаги, потом побежал домой. В том месте, где кончалась плотина, стоял ларек. До войны в нем, судя по надписи, продавали мороженое. Олег уже миновал ларек, когда его потянули в сторону за воротник. Не успел Олег сообразить в чем дело, как его схватили за плечи, развернули и прижали к стене ларька. Он обнимал двумя руками скрипку.
      - Закурить не найдется?
      - Да я не курю...
      Их было человек пять, и старшие на две головы выше его. Они смотрели, прищурясь, хихикали, подталкивали друг друга плечами.
      - Деньжата есть?
      Денег у него тоже не было, но они и сами это выяснили, потому что облазили его карманы.
      - Чего ж у тя есть? - спросил тот, который стоял напротив и был заправилой остальных.
      Он ловко перекатывал папироску губами справа налево и обратно.
      - Дай ему в глаз, Косой, и пусть катится, - предложил кто-то.
      Так это, оказывается, Косой! Его боялся весь город. Это он отнимал у ребят хлеб, когда они, отстояв в очереди, бежали из магазина. Олег знал, что плакать в такой ситуации - последнее дело, но слезы сами полились то ли от беспомощности, то ли просто от страха.
      Взгляд Косого остановился на серебристом чехле.
      - Что за чемоданчик? Шкалик, взгляни!
      Шкалик, маленький, юркий, вынырнул из-под Косого.
      - Да это же Немец, выковыренный. Немец - фамилие у него такое. Фашист, значит, фриц...
      - Здорово! - заржал Косой. - Значит, мы фашиста в плен взяли. Может, его повесить, а?
      Все загалдели. Шкалик между тем ухватился за чехол. Олег прижимал к себе скрипку.
      - Слыхал приказ? - пропищал Шкалик. - Ну!
      Сейчас отберут и тогда... Отец не простит этого матери, мать не простит Олегу, не переживет.
      - Немецкая рожа у него, а ходит по русской земле!
      Косой лениво сделал шаг вперед и небрежно махнул кулаком. В нос Олегу не попал, удар пришелся по скуле, под глаз. Боль заставила думать быстрее. Еще не зная, что предпринять, Олег крепче сжал скрипку. Вдруг он, меньше всех ростом, резко присел на корточки, словно провалился вниз и, прижимая скрипку к животу, ринулся головой под ноги Косому. Тот подставил подножку, но Олег и так уже лежал на земле. Они не успели навалиться на него. Еще мгновение, и он вылез из круга на четвереньках, шмыгнув в тень, в кусты.
      - Держи фашиста!
      Это был голос Косого.
      Его успокоили:
      - Не бойсь! Далеко не уйдет.
      Компания разбежалась прочесывать окрестность.
      Олег лежал у ограды в сорняках, прижавшись к земле и накрыв собой скрипку. Руки, лицо, ноги обожгло крапивой, всё загорелось, нестерпимая боль охватила тело.
      Дружки Косого покружили, посвистели, переругиваясь, и снова собрались у ларька. Тогда Олег пополз. Он полз по-пластунски, как разведчики в кино. Не удалось, однако, скрыться.
      - Вон он! - радостно заорал Шкалик.
      Ватага сбежалась, окружила Немца плотным кольцом. Он поднялся, все еще обнимая скрипку обеими руками.
      Две сильных руки развели Олегу локти. Шкалик выхватил скрипку и протянул ее Косому. Косой перекинул папироску из одного угла рта в другой и велел:
      - Открой! Посмотрю балалайку!
      Шкалик начал отстегивать на чехле пуговицы. У него не получилось, и он стал просто отрывать их. Наконец чехол сполз, скрипка осталась раздетой.
      - Тонкая штука! - удовлетворенно протянул Косой, с интересом вертя в руках инструмент. - Давай, фашист, сыграй! Послухаем!
      Он протянул скрипку Олегу.
      Тот взял инструмент, но отрицательно покачал головой:
      - Я не умею, я только учусь.
      Немец поднял с земли чехол и дрожащими руками попытался натянуть его на скрипку. Чехол у него вырвали и бросили в пыль.
      - Мы желаем музыки, - осклабился Косой. - Верно я говорю?
      Компания оживленно загудела.
      - Играй, падло!
      Косой поднес кулак к самому носу Олега.
      - Чувствуешь, чем пахнет? Ха!
      Все опять загоготали следом за ним.
      Олег заплакал бы, но так горела кожа на лице, что слезы уже не могли течь или он их не чувствовал. Тут решение, близкое и соленое, как слезы, пришло к нему. Он ясно понял: другого не дано. Олег бросил скрипку на землю и наступил на нее ногой раз, потом другой, третий. Скрипка жалобно хрустнула. Одна струна загудела под подошвой и умолкла.
      Несколько мгновений компания пребывала в неопределенности. Все глядели на Косого.
      Первым всполошился Шкалик.
      - Косой! Давай его утопим в пруду...
      Олег рванулся в сторону. Но его ударили и держали за руки, чтобы не удрал.
      - Атас! - крикнул кто-то.
      По плотине шел военный патруль - трое рослых матросов в черных бушлатах с красными повязками на руках и с автоматами. Косой струхнул, но сделал вид, что потерял интерес.
      - Отпустите его, он чокнутый! - сказал Косой.
      Сам он повернулся и в мгновение исчез. Кто-то пнул Олега под зад ногой. Все они рассыпались в разные стороны по примеру атамана. Патруль медленно прошел мимо и растворился в темноте.
      Постояв в одиночестве, Олег нагнулся, поднял с земли бывшую скрипку. Обломки фанеры висели на проволоке. Он аккуратно запихнул куски в серебристый чехол и медленно побрел домой.
      Мать возилась на кухне. Увидав заплывшее от крапивы лицо сына и под глазом синяк, она обняла Олега, запричитала, заплакала. Он сказал, что подрался и все, больше ничего она выведать не могла.
      Чехол он как ни в чем не бывало повесил на гвоздь.
      Глаз стал тяжелым, не открывался. Лютая обида комкала сердце.
      - Когда опять на урок, сын? - спросила из кухни мать.
      - Через три дня, - ответил Олег.
      Три дня он врал матери, возвращавшейся с работы, что играет по три раза в день, что разучивает песню "Священная война" и "Интернационал". Он хотел, чтобы мать не волновалась и не писала о случившемся отцу.
      Над кроватью Олега висел чехол с останками скрипки. Люська неведомо как догадалась: брат рвануться к скрипке не успел, - она стащила с гвоздя чехол и открыла. Оттуда высыпалась деревянная труха и моток струн.
      - Так я и думала, - философски протянула Люська.
      Но Олега не выдала.
      Ему казалось, мать радовалась, что он играет. А Олег то и дело думал о том моменте, когда она узнает, что скрипки больше не существует. Уж хоть бы она узнала скорей!
      - Знаешь, Олег, - сказала вечером мать. - Сегодня у Люськи на плотине какие-то подонки хлеб отобрали. Хозяин взял топор, и мы с ним побежали, но там уже никого не было.
      - Это Косой! Я знаю, Косой! - крикнул Олег и умолк.
      - Мне соседка тоже сказала, что Косой. А что с твоей музыкой?
      - Понимаешь, учитель велел тебе передать, что я очень талантливый. Ему меня просто нечему учить. Он сказал, из меня и так получится Паганини, может, даже Ойстрах. Но после войны.
      Мать аж присела на стул и продолжала удивленно смотреть на сына.
      - Боже, ты такой же чудак, как твой отец! Только... он мне никогда не врал.
      Немец-младший взглянул на гвоздь над кроватью. Там было пусто.
      - А скрипка? - спросил он.
      - Боже ты мой, конечно, выбросила! - качнула головой мать. - Да что уж...
      - Я ничего ей не говорила, - сказала на всякий случай Люська.
      - Ма, а как ты узнала?
      Мать сжала губы, чтобы не разреветься, что с ней часто случалось в последнее время. Она вынула из кармана резной обломок подпорки под струны.
      - Это тебе на память.
      - Где ты взяла?
      - Утром, после того как ты подрался, на работу бежала. И вот, нашла на плотине. После войны купим тебе другую скрипку. Будешь писать отцу - об этом ни слова, ладно?

  K началу Тексты Романы Виза в позавчера Солист без скрипки