Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Романы Виза в позавчера
Юрий Дружников

Виза в позавчера


Сирень и маэстро

      Ж-ж-жих!.. Жж-иииииииии-хх!
      В палисаднике обламывали сирень. Пригибали к земле верхушки, смачно, с хрустом рвали, а потом отпускали ветки, и они, пружинясь, уносились ввысь. Сиреневая эпидемия охватила всю деревню.
      Хозяйка тетя Паша, еще не старая, но потерявшая женскую форму до такой степени, что не с чем даже сравнить, исходя злобой, кричала невидимым врагам из-за забора:
      - Шчас с вилами выйду! Апосля еще сообчу куды следоваит!
      Хруст стихал.
      - Ишь, ломателей развелось! - прибавляла она уже без злобы. - Треск на всю Расею-матушку. Шли бы к сябе в сад и рвали, сколь душа просить. Дак нет жеж, суки, все на чужое зарятси...
      Паша психовала, обещалась не спать ночь, дежурить с ружьем (которого у нее не было), изловить хулигана для примера и отвести к участковому. Тот, хотя и алкоголик, посадить кого следует умеет. Вот и пущай срок дает. Другие по ерунде сидят, а тут ведь за дело. Паша грозила завести немецкую овчарку из питомника НКВД, где у нее работал зять.
      - Любую падлу на части разырветь, - добавляла она, и неясно было, кто разорвет: зять или овчарка.
      Злилась Паша потому, что она сама ломала ветки со своих кустов. Обернув их влажной тряпкой, возила на городской вокзал продавать букеты встречающим и провожающим. Дармового труда и в колхозе было полно, а тут все ж деньги. Сирень за долгую дорогу вяла, стоять Паше приходилось долго, платили мало. Один дачник посоветовал ей не возить цветы, а покупать у тех, кого уже встретили, за полцены и продавать за полную цену спешащим.
      - Я шо - спэкулятка какая! - возмутилась Паша и дело бросила.
      Но чтобы другие ломали ее собственную сирень, этого она допустить по-прежнему не могла.
      Между тем угрозы ломателей не пугали. Даже карапузята лет трех, проходя мимо Пашиного дома, просовывали руки сквозь щели в гнилом штакетнике, норовя достать веточку с цветами. Ж-ж-жи-их!
      Сирень у тети Паши, на беду ей, была самая красивая в деревне. Кусты вымахали выше крыши хилой ее избы. Когда на окраине деревни около полуночи кончались танцульки под баян, ухажеры, подталкивая своих подруг в ближайший лесок, по дороге обламывали у тети Паши огромные ветки, и запах сирени срабатывал в нужный момент безотказно. Знатоки поговаривали, что в запахе кое-что для этого содержалось. Что-то расслабляющее первоначальную женскую неуступчивость. Из лесу долго потом доносились стоны и причитания, так что сторонний человек вполне мог решить, что там резвится леший.
      Сирень сию особую, рассказывала Паша со слов своей помершей бабки, хозяин этой земли драгунский полковник Муров привез откуда-то с Востока, где русский офицер был почетным гостем в гареме одного шейха. С помощью этой волшебной сирени шейх якобы демонстрировал гостю любвеобильные возможности той части гарема, которая обслуживала полковника.
      Вернувшись на родину, барин решил перенять прогрессивные достижения Востока и оборудовал у себя в поместье помещение для гарема, обсадив его привезенными корешками особой сирени. Тетя Паша с гордостью рассказывала, что бабка ее была хороша собой и в том гареме имела честь потрудиться. Муров уже планировал пригласить в гости шейха, чтобы доказать ему, что и у нас в России не лыком шито и все радости жизни не хуже, да семнадцатый год помешал.
      После революции дом Мурова крестьяне на радостях новой жизни сожгли, сам Муров исчез. Сирень же пустила на пепелище новые побеги и выжила. Пашин зять из собачьего питомника НКВД рассказывал, что Муров объявился недавно, написал из лагеря письмо товарищу Берии, что знает могучее средство для получения женской любви. Мурова по этому делу специально допрашивали, агенты даже приезжали в деревню за сиренью, и Берия лично проводил опыты. Муров долго писал эти письма, но потом ему посоветовали заткнуться, потому что товарищ Берия сказал: "Лучше НКВД средства нет и быть не может".
      - Стала сирень народная, то есть таперича моя, - разъясняла тетя Паша политику партии большевиков. - Моя! А вся округа зарится. Нюхали бы и шли бы, нанюхавшись, швориться в лесок. Так бы и не жалко, а они...
      Хорошо, что полковника не выпустили, считала тетя Паша. Из несгоревших бревен муровского дома Пашин мужик собрал эту кособокую избу. Вернись барин, он бы еще бревна назад потребовал. Часть дома Паша вот уже третье лето сдавала, и жили у нее дачники по фамилии Немцы. Папа Немец, мама Немец, и дочка Немец, и сын Немец.
      Вообще-то они были русские. Дедушка приехал из тамбовской деревни Немцы, где и ударение-то падало на последний слог. Но, посудите сами, господа-товарищи: кто за пределами деревни станет произносить слово "немeц" с отодвинутым в конец ударением? С этим пришлось смириться. А если так, кто будет числить человека русским, татарином или алеутом, если у него фамилия Немец? Ну и коли ты с такой фамилией все-таки не немец, то кто?
      Ж-ж-ж-их!
      Чуть свет Олег мгновенно просыпался от хруста ветки, которая ударялась о стену дома и возвращалась на свое место. За этой самой стеной Олег спал. Он испуганно вскакивал, выглядывал в окно, но в черноте ничего не было видно. Сирень и днем-то не пропускала света. На улице слышался женский визг и шепот.
      В ту ночь мать тоже проснулась от треска и сказала отцу:
      - Не доживет сирень до воскресенья, ой, не доживет!..
      Месяца не прошло, как Немцы переехали на дачу. Отец ночевал в городе. От деревни до станции был час ходу полями, да на поезде езды час, да в городе от вокзала трамваем немного, а в случае перебоя с электричеством, когда трамвай не ходил, еще час пёхом. Приезжал отец в субботу вечером. По такому случаю мать разрешала Олегу во второй половине дня не играть на скрипке, и это была радость. Они с Люськой встречали отца на околице, по очереди раскачиваясь на железном сиденье ржавой, вросшей в землю колхозной косилки. Паша уверяла, что косилку эту приезжал торжественно вручать колхозу представитель партии большевиков по личному приказу Ленина.
      - Вот только фамиль нихто не упомнил, - сказывала Паша Олегову отцу. - То ли Дярьжиньскай, то ли Мянжиньскай, в общем, кажись, Ланачарьскай. Одним словом, из НКВД от Ленина.
      - Так ведь, когда колхозы создавали, Ленин уже умер, - удивлялся отец, но Паша историю знала лучше.
      - Умер, не умер, а косилку подарить велел. Потому ее наш председатель и бережет, а косим вручную.
      Отец предпочитал в политическую дискуссию не углубляться. Вручную-то тоже мало кто косил на колхозном поле, все работали на своих огородах, добывая себе прокорм, хотя за невыход в поле председатель грозил срезать в доме лампочку Ильича. Косилка, хотя и ржавела, но стала, так сказать, элементом культуры. По вечерам, во время танцев, на железном ее сиденье располагался баянист, и косилка оказывалась в центре вытоптанной в траве танцплощадки.
      Возвращаясь из города, отец обычно появлялся на тропинке, что зигзагами выползала из оврага и шла лугом, усеянным коровьими лепешками и жесткой, с васильками, травой, которая не привлекала даже немолодую Пашину козу Зорьку. Паша старалась привязывать Зорьку на виду, чтобы коза сама спускалась в овраг на веревке за сочной травой. Но Зорька не желала становиться горной козой, лазить ей не нравилось, и ее недовольное блеяние было похоже на нытье.
      Поджидая отца, Олег убегал вниз, к болоту, и приносил козе травы и свежих веток. Люська кормила ее из рук, а Олег на велосипеде описывал вокруг них кольца и восьмерки. Зорька молчала, пока справлялась с едой, а после снова начинала скулить, почти как собака. Ни накормить, ни развеселить ее было невозможно. Люська и Олег переживали Зорькину неволю, но мгновенно забывали о козе, едва замечали на другой стороне оврага отца. Они мчались ему навстречу: Люська - бегом, Олег - изо всех сил нажимая на педали.
      - Тихо, тихо же! - всегда кричал отец Олегу снизу и пыхтя поднимался по тропе из оврага. - Псих ненормальный, свалишься ведь!
      - А нормальные психи бывают? - спрашивал Олег, подкатывая и начиная совершать обороты вокруг отца.
      - Бывают, - парировал отец. - Вот Люська - нормальный псих, а ты?..
      И в этот раз отец шагал, тяжело нагруженный: он получил зарплату, а завтра праздник. Дачный муж, он тащил две огромные сумки и - Олег сразу заметил это - настоящую бамбуковую удочку. Не забыл, выполнил обещание. Теперь уж точно они будут ловить рыбу, когда отец пойдет в отпуск. Из сумки торчали подарки всем: и Олегу, и Люське, и матери.
      Пятнадцатилетие родительской свадьбы приходилось на среду. Отец с матерью засуетились, стали готовиться, запасать продукты, хотя никогда раньше этого дня не праздновали. Обед решили устроить в воскресенье. Пускай гости приедут утром, искупаются в речке, сходят в лес и вообще отдохнут от городской духоты и сутолоки.
      - На столе густо не будет, но сиренью, сиренью зато надышитесь вволю! - обещал отец, приглашая родню и друзей. - И еще с собой нарвете. У нашей хозяйки сирень - крупнейшая во всей деревне. Не верите - сами убедитесь!..
      Прыткая Люська оказалась проворнее и первой добежала до отца. Она остановилась, ждала, пока отец ее обнимет. Он не мог этого сделать, мешали сумки. Тут подъехал, крутя что есть мочи педали, Олег. Отец поставил на траву сумки, портфель, положил удочку и обнял детей, обоих сразу.
      - По-моему, за неделю ты-таки подросла, - сказал отец Люське. - Скоро меня догонишь, а?..
      Люська только хмыкнула. Она просто рвалась вырасти, чтобы пойти к косилке на танцы, но это ей никак не удавалось. Тринадцати, которые у нее были, и то не дашь. А глаз на нее прохожие уже клали, и она по этой части соображала что-то, хотя и неизвестно, что.
      - Ну, гуляки-именинники, как дела? Мать готовится? А вы меня ждали? И правильно!
      Это было очень удобное для Олега и Люськи семейное соображение Немцев: во все семейные праздники считались именинниками дети. Отец нагнулся, порылся в сумке, вынул коробку и протянул дочери. Люська молча взяла и отошла в сторону. Вдруг щеки ее вспыхнули: она вынула новенькие коричневые туфли на каблучке.
      - А мне? - вежливо спросил Олег.
      Он давно заметил свой подарок, но ждал.
      - Тебе вот, - отец указал на складную удочку. - И еще...
      Олег бросил велосипед и схватил удилище. А когда повернулся, отец протягивал ему пакет. Олег тут же разорвал его. Там был набор поплавков, крючков, блесен.
      - Во-о-о! - заорал Олег так, что Зорька шарахнулась в сторону и заблеяла.
      Перестав блеять, она испуганно глазела на людей. Люська присела на траву, вынула из коробки новенькие коричневые туфли на каблуке и сразу надела на грязные босые ноги. Она тут же прогулялась в туфлях перед отцом.
      - Ну и походка! Ты же девочка из хорошей семьи. Спроси у мамы, как вертеть...
      Он не договорил, чем.
      Олег пересчитывал крючки и блесны.
      - А мне-е-ее, - сказала Зорька, перестав жевать траву.
      Никто не обратил на нее внимания. Олег, усевшись на велосипед, поехал впереди, держа в одной руке удилище. Перед ним бежала длинная тень. Тень подпрыгивала на буграх, металась, будто стремилась оторваться от велосипеда и умчаться вдаль.
      Сестра сняла туфли, чтобы их не пачкать, обтерла с них рукой пыль и брела босиком сзади, не отрывая взгляда от туфель. Она обдумывала, как бы надеть вечером туфли незаметно, чтобы не догадалась мать.
      Мать уже бежала им навстречу. Распахнутая калитка, кусты сирени в палисаднике, крынки, просыхающие на заборе, и лицо матери, радостное и возбужденное, - все багровело в лучах заходящего солнца. Солнце висело совсем низко над оврагом, тяжелое, готовое вот-вот придавить, подмять под себя луг, деревню, кусты сирени, всех людей и даже козу Зорьку. Никогда такого тяжелого заката Олег не видел - ни до, ни даже потом, когда стал взрослым и навидался всякого.
      Пока мать суетилась с ужином, отец не торопясь разжигал во дворе, возле террасы, самовар. Самоваров бок горел на солнце, будто вот-вот расплавится. Олег мотался вокруг отца на велосипеде.
      - Не мешай отцу, Оля! - кричала мать с террасы.
      - Он не Оля, он - Олег, мы же договорились! - возражал отец, кашляя от дыма. - Надо все же было назвать его Францем, в честь Шуберта.
      - Этого только не хватало, чтобы еще больше дразнили. Мало ему быть Немцем.
      - Зато ты не звала бы его Олей!
      Отец не любил, когда мать звала сына женским именем. А она привыкла.
      Смеркалось. Олег не хотел слезать с велосипеда, даже когда все уселись на террасе за стол. Чего спешить, если после ужина мать отправит спать? Но отец встал и привел сына за руку.
      Они сидели в сумерках, не зажигая света, чтобы не налетели комары. Отец шутил, смеялся, стараясь подбодрить набегавшуюся за день мать. Из оврага выплывал и стлался по земле белесый туман. Он обволок крыльцо, хотел забраться на террасу, видно, не рискнул. Стало прохладно. Мотылек прилетел к теплу и сел на самовар. Но не удержался, ноги у него подкосились, и он упал в трубу на догорающие угли.
      - Как скрипуля? - вдруг строго спросил отец.
      - Знаешь, совсем обленился, - мать смотрела на Олега. - Играет вместо четырех часов от силы два. Хоть веревкой его привязывай.
      Чтобы не заострять конфликт, Олег решил промолчать. Позапрошлой осенью его стали водить в музыкальную школу, и учительница велела летом тоже играть на скрипке каждый день. Принудиловку и взрослым-то тяжко терпеть, а Олег от нее прямо-таки страдал.
      - Прокрутишь способности педалями, - ворчала мать, - а еще мальчик из хорошей семьи.
      - Ладно уж, завтра у нас праздник, сказал Немец-старший. - С понедельника сын начнет играть по-серьезному. Верно? Всегда лучше начинать с понедельника.
      Логика была сомнительная, но сегодня выгодная, и Олег охотно согласился. До понедельника было впереди целое воскресенье.
      - Быстрей! Ешьте быстрей! - поторапливала мать. - Вы у меня сегодня загуляли. А вставать рано: гости приедут.
      Она соскучилась по отцу. Но и Олег тоже по нему соскучился, не хотел уходить спать. Одна Люська тайком поглядывала на лавку, где стояли ее новые туфли, и соображения теснились в ее головке, увитой черными колечками, которые она то и дело наматывала на пальцы. Запах сирени ее будоражил что ли? За стеной тяжело вздыхала, ворочаясь на топчане, хозяйка тетя Паша. В сарае, неподалеку от избы, обиженно жаловалась Зорька.
      - Мм-мне-еее! - уныло повторяла она.
      От всего этого: от темноты, прогорклого самоварного дымка, густого запаха сирени, от тумана, укутавшего сад, режущего уши комариного писка и смеха отца, - от всего этого было состояние такой таинственности, что замирало дыхание. Олегу казалось, вечер этот никогда не превратится в ночь, и не хотелось прервать его, уйти, лечь.
      - Спать, спать, спать пора, - нудно твердила мать.
      Если бы она знала, что сегодня у Люськи и Олега последний день детства, что сейчас они прощаются с ним. Если бы знала, разрешила бы посидеть хотя б еще полчаса.
      На улице заиграла гармошка. Кто-то прихлопывал ей в такт, ойкал и приплясывал. Люська ушла в комнату и подкралась к окну. Матери это не понравилось. Люська и так уже вчера бегала к косилке смотреть на танцы, и мать ходила туда за ней, угрожала, что приведет домой силой.
      Мать переглянулась с отцом, взяла Олега за руку и, не слушая возражений, повела спать. Отец подошел к Люське. Он с ней лучше ладил. Обнял ее сбоку за плечи, стараясь не коснуться ставших в это лето весьма выпуклыми женских прелестей. Сказал, что ей теперь осталось совсем немножко подрасти - каких-нибудь три года, и тогда она сможет танцевать хоть целые дни и всю жизнь. Люська вздохнула.
      - Ничего вы не понимаете! Через три года я уже старухой буду. Кто меня выберет?
      Она обиженно повела плечами и отправилась в постель прислушиваться к шепоту парочек возле сиреневых кустов.
      Олег долго ворочался, глядел на удочку, стоящую в углу, и уже засыпал, когда над ним за стеной раздалось знакомое: ж-ж-жих! ж-ж-ж-и-их!.. Деревенские дарили тети Пашину сирень своим подругам перед прогулкой в темный лес. Под эту музыку Олег заснул.
      Утром Немец-младший проснулся от птичьего чириканья. Первое, что он увидел, была скрипка-четвертушка на гвозде над кроватью. Люська у противоположной стены еще сладко спала. За окном скворцы старались усесться поудобнее в тени сирени и, ссорясь, обсуждали свои насущные заботы. Солнце быстро поднималось. Олег сбегал к речке поплескаться на золотом песке, а когда вернулся, подготовка к гостям была в полном разгаре. Мать в спешке громыхала посудой и колдовала над керосинкой, на которой стояла закопченная чудо-печка. Керосинка коптила, но два румяных сдобных колеса уже красовались на столе, допекался третий.
      - Как ты думаешь, сколько народу приедет? - в который раз спрашивала мать отца. - Сколько твоих и сколько моих?
      "Твои" - это была отцовская родня, "мои" - материна.
      - Человек двадцать, если не больше, весь интернационал, - отвечал он. - Да нас четверо, да представитель простого народа.
      Представитель простого народа тетя Паша тем временем принесла посуду, ножи, вилки, и мать велела Олегу раскладывать их по столу, на террасе. Олег считал вслух.
      - Вообще-то, - заметил отец, - ты бы лучше поиграл часок, пока никого нет. Пальцы надо ежедневно разминать!
      - Сам сказал, с понедельника, - возразил Олег.
      Отцу крыть было нечем. Он отнес на ледник сумку с бутылками водки и вина и решил заранее нарубить сухих сосновых щепок для самовара, в добавок к собранным шишкам. Он ловко орудовал топориком, и гора щепок быстро росла.
      Подоив Зорьку, тетя Паша принесла крынку с молоком, положила на плечо коромысло, захватила ведра и отправилась к колодцу. Олег скатил с террасы велосипед и поехал вслед за ней. Колодец был возле соседней избы. Окна в той избе были распахнуты, и сквозняк выдувал наружу занавески. Они походили на паруса. Олег стал объезжать кольцами вокруг колодца, поднимая пыль, пока тетя Паша его не отогнала. Она набрала одно ведро, спустила второе и стала поднимать. Ворот ныл. Паша зачерпнула ладонью воды из ведра и полила ось, чтобы та не скрипела.
      В избе кто-то громко включил радио. Ожив, оно закричало, начав с полуслова, непонятно о чем. Тетя Паша повернула голову и прислушалась. Олег тоже послушал, но ничего не понял и поехал опять вокруг колодца. Тут он увидел, что тетя Паша отпустила рукоять ворота. Ведро, полное воды, с грохотом ударяя по бревнам сруба, бешено помчалось вниз. Забыв про полное ведро и коромысло на траве, Паша побежала домой. Косынка у нее сбилась, волосы разметались по плечам. Не понимая, что произошло, Олег помчался вслед за ней.
      Паша остановилась, отшвырнув калитку. Задетые калиткой лопухи удивленно покачали огромными листьями. Глотнув воздуха, Паша смотрела то на мать, возившуюся у керосинки с чудо-печкой, то на отца, который орудовал топориком, рубя щепу. Калитка вернулась обратно, скрипнула, и мать повернула голову.
      - Чего, тетя Паша? Никак гости наши уже надвигаются?
      Паша словно лишилась языка.
      - Ты что это? - с тревогой переспросила мать. - Лица на тебе нет...
      - Во... - выдохнула Паша, зыркнув глазами, и горло у нее перехватило.
      Казалось, она застонала, готова была упасть, но совладала с собой.
      - Вой...на! - договорила наконец она.
      - Игра, небось, военная, - проговорил отец, не поворачивая головы. - А ты испугалась... Смешно!
      Он все еще тыкал топориком в чурки. Но уже не так уверенно.
      - Война ведь, а... Война же! - твердила тетя Паша, потеряв над собой контроль. - Ой же война, бабоньки-и-и. Ой!..
      - Мама! - завизжала Люська и бросилась на шею матери.
      Отец поднялся с травы, бросил топорик. С лица его медленно сходила улыбка. Он стал бледным.
      - Кто сказал?
      - Радио, хто ж еще такое скажеть? - к тете Паше вдруг вернулся голос и рассудок.
      - Да с кем война-то? - недоверчиво спросил отец.
      Тетя Паша, вдруг прозревшая, уставилась на него.
      - Как это с кем? С вами, с немцами!
      - Да ты что, теть Паш! - возмутился отец.
      - Я что? Молытов жыж объявил: херманцы напали. Говорить, мол, спасать надо товарища Сталина, а то его перьвым убьють. А убьють, хто же нас защитить?
      В соседнем доме завыла женщина, потом еще одна, начали кричать дети, залаяли собаки.
      - Чего же мы стоим тут? - спросил отец. - Надо...
      Он замолчал. Олег удивился, что даже отец не знает, как быть, если война. Отец напряженно глядел в небо, будто силился прочитать там что-то очень важное. Словно там было написано, что до последнего вздоха теперь ему осталось два месяца и четыре дня. И матери ровно столько же, чтобы стать вдовой.
      Собирались с дачи судорожно и нелепо. Отец вынул из сумки продукты и оставил на столе, в сумку и два чемодана мать, стиснув зубы, укладывала пожитки. Отец снял с гвоздя скрипку и протянул Олегу:
      - Держи-ка, маэстро!
      - Гости не приехали вона почему, - рассудила тетя Паша. - Таперича бонбять. Сюды приедешь, а там твое имушчество разбонбять. Жалко ведь имушчество!
      Люська стояла на крыльце, прижимая к груди новые туфли. Олег не хотел расставаться с удочкой и велосипедом.
      - Может, лучше скрипку оставим, а велик возьмем? - осторожно предложил он.
      Но отец рассудил, что пока придется велосипед оставить, ненадолго конечно, а скрипку нельзя. Война, не война, а упражняться надо. Олег, вздохнув, подчинился. Он не знал, радоваться или огорчаться. Беда взрослых на него не распространилась, а внезапный отъезд казался случайным и увлекательным приключением.
      Пока они дособирали пожитки, Паша сбегала к колодцу за ведром и коромыслом. Второе ведро сорвалось с цепи и утонуло. Мать разрезала горячий пирог и всем дала по куску.
      - А м-м-мне-е-ее! - кричала Зорька, которую не отвели пастись.
      Паша вывела Зорьку из сарая и привязала во дворе возле картошки.
      - Таперяча все одно, - причитала она, - пущай ботву ест, гори все синим пламенем.
      Немцы молча несли к калитке чемоданы. Перед дорогой все присели.
      - Не надо, ох, не надо было нам откладывать на воскресенье! - ни к кому не обращаясь, вдруг сказала мать. - Теперь когда соберемся?
      - Погоди, образуется, - успокоил отец. - Наши их в два счета разгромят. На их территории. Те и пикнуть не успеют.
      Он хотел сказать "немцы", но сказал "те".
      - Ой ли! - произнесла мать. - Они готовились.
      - А мы? Сталин тоже не спит. Недавно по радио говорили: он никогда не спит. Жаль только, что отпуск, небось, не дадут. А кончится всё, тогда уж точно возьму отпуск, приедем сюда опять и будем с Олегом рыбу удить. Верно, теть Паш?
      - Можеть, и верно, - неохотно отозвалась она. - Мой-то с финской не возвертелся, а нынче, можеть, и верно. Хто их знаеть, как повернуть... Прогресс нынче, в газетах писали, что таперя прогресс... Погодите, я вам букет на дорожку наломаю. Я мигом, мигом...
      Она нагнула самый высокий куст сирени так, что старый ствол захрустел, и принялась безжалостно отдирать огромные ветки с ярко-фиолетовыми цветами. Немцы поставили вещи на землю, растерянно оглядываясь, ждали. Солнце стояло высоко, и грозди сирени от жары поникли, сжались.
      - Не помогли пятицветники, - сказала вдруг мать.
      Каждый день Олег с Люськой лазили между ветками, выискивая редкие цветки с пятью лепестками. Цветков-звездочек находили много. Найдя, Люська хихикала, а почему, Олег не понимал. Она клала цветок между ладонями и что-то шептала. Олег относил пятицветники матери. Мать всегда радовалась, говорила:
      - Этот на счастье! И этот...
      - Берите, во, чо там... - бурчала Паша, наваливая на мать огромный букетище. - Все одно - погибнет таперича сирень-то. Парней таперя в армию позабирают, хто ж девкам будеть ветки с такой высоты ломать? Сирень, коли не ломать, чахнеть. Как баба неломанная. Ломать их надо, сирень и баб, когда цветуть. А неломанные чахнуть. Тоскують они по рукам!
      - Чего ж тогда рвать не разрешала? - спросила мать безо всякого любопытства.
      - Ох, сердешные! - всплеснула руками Паша. - Не разрешала? Злая была, что они тискаются, а я бобыляй. И потом... Это ж когда было-то? Еще до войны. А таперя... Как же ж вам будет-то? Ведь вы ж немцы, то есть таперя наши враги...
      - Но это просто фамилия такая!
      - У-у-у! Это еще хужее. Всем видать, как бельмо на носу. Ну, уж как будет-то... Накося вот, держи!
      Паша вывалила второй огромный букет в руки Олегу. Он растерянно обхватил одной рукой сирень, другой прижимал к животу обмотанную полотенцем скрипку. Гуськом они затопали по тропинке в сторону станции.
      Пройдя несколько шагов, Олег обернулся. Паша стояла к ним спиной и яростно ломала ветки, одну за другой.
      Жих! Жих! Ж-жж-ииииииииии-ых!..
      Она с остервенением швыряла их на землю, топтала ногами и выговаривала слова, которые Олег и позже, став взрослым, старался не употреблять при женщинах.

  K началу Тексты Романы Виза в позавчера Сирень и маэстро