|
Утром Ивлев первым делом забежал к Светлозерской. Увидев его в дверях, она помахала рукой, чтобы не входил, мгновенно поднялась и, изогнувшись по-кошачьи, пробралась между столиками к выходу. У нее была особая манера разговаривать со всеми в коридоре, в углу: облокотиться одной рукой о стену, в другой держать сигарету и приближаться полуоткрытыми губами к лицу собеседника так близко, будто все начнется прямо сейчас. Дверь машбюро то и дело хлопала, сотрудники отделов забирали материалы, оставленные с вечера, в углу было тихо и темно.
- Куда дела Сашку? Не темни!
- С чего ты взял?
- Неважно. Его мать звонила, сходит с ума.
- Ой, Славочка! Не говори! - заокала Светлозерская. - Ей-богу, ума не приложу!
- Прошлую ночь он был у тебя?
- Нет! Обещал приехать, это точно. Друг из Тбилиси очутился. Я ждала до часу, все к шагам за окном прислушивалась. Он любит приходить, когда я уже в постели, так что я заранее ложусь. Ждала, ждала, утром просыпаюсь - одна. Я с тобой абсолютно откровенна, как ни с кем.
- У тебя с ним что - серьезно?
- Уж куда! Он сам говорил: "Ты мне идеально подходишь в смысле секса. Но жениться мамаша не разрешит". Да мне и не надо! Главное, он работает - криком кричу. Синяки по две недели не сходят. Вот это мужик!
Она двумя руками повернула лифчик, съехавший от того, что она слишком эмоционально объясняла руками Ивлеву.
- Ладно, Инка, - Вячеслав погладил ее по плечу. - Найдем твоего грузина. Иди, стучи.
- Я не стучу, я печатаю. Ну-ка, закрой меня от коридора, чулок подтяну.
- Сама, или помочь?
- Все вы такие! - она надула губы. - Сперва дай застегнуть, после расстегнуть. Топай!
Стол был забросан нечитаными письмами и старыми блокнотами. Ивлев придвинул к себе телефон, взгромоздил на него телефонную книгу и стал думать, где ее открыть. Поколебавшись, он начал с моргов.
В тех пяти, где Какабадзе мог по случайности оказаться, среди опознанных трупов он не значился. К неопознанным можно будет вернуться, если другие ходы не дадут результатов. Если Сашка был жив, задача облегчалась.
Вячеславу пришло в голову, что Какабадзе рванул в свой Тбилиси, сидит с друзьями и потягивает "Изабеллу". Но он тут же отказался от такой версии. Об этом знал бы тбилисский друг или мать. Можно сразу позвонить дежурному милиции города, но там разговор записали бы на пленку. Ивлев не хотел преждевременно поднимать шума, чтобы не повредить Саше. С телефонной трубкой в руках он прогулялся по приемным покоям скорой помощи. Нет, такого не доставляли. По Госавтоинспекции дорожного происшествия с участием такого-то не было. Впереди маячил тупик, когда затрещал телефон.
- Вячеслав Сергеич, - услышал он официальный тембр Раппопорта. - Зайдите не мешкая ко мне.
Тавров расхаживал по комнате, размахивая руками, что было признаком крайнего возбуждения. На краешке стула сидела миниатюрная старушка лет восьмидесяти. Лицо - сморщенный кулачок с глазами-бусинками. Она часто-часто моргала, загипнотизированно поворачивая голову следом за бродящим взад-вперед Яковом Марковичем.
- Садитесь, Ивлев, - Раппопорт сделал широкий жест рукой.
- Степанида Никитична, не могли бы вы повторить?
- Сначала?
- Вот именно! Этот наш сотрудник тоже обязан послушать.
И, обратившись к Ивлеву, Тавров прибавил:
- Степанида Никитична - постоянная подписчица нашей газеты, бывшая учительница, любит искусство, в частности музыку и живопись. Она давно на пенсии, общественница ЖЭКа. Кроме того, она человек с принципами.
- Ах, не в этом дело, Яков Маркыч! А в том, что я живу на втором этаже.
- Запомните, Ивлев, на втором!
- На первом, подо мной, милиция. Точнее, как я выяснила, КПЗ. Я живу одна, у меня всегда тихо. Телевизор я пре-зи-раю! И ночью из-за бессонницы слышу каждый шорох. Я слышу, как внизу отпирают и запирают двери, что кричат. И удары, когда в КПЗ бьют кого-то, тоже замечательно слышу. Между прочим, они бьют каждую ночь, но обычно пьяных, хулиганов и тому подобную публику. У них там такой педагогический метод. Позапрошлой ночью я приняла две таблетки димедрола и уснула, потому что ездила к своей сестре в Загорск и очень устала. Но среди ночи проснулась: удары были такие, что дом вздрагивал.
- Внимание, Ивлев! - вставил Раппопорт.
- Человек, которого били, пытался объяснить, что его фамилия Какабадзе и что он из "Трудовой правды". Естественно, я не поверила, что может хулиганить человек, облеченный столь высоким общественным положением. Что-то тут не так! Я встала, пошла к телефону, позвонила 02 - в милицию и сказала дежурному по городу, что у меня терпение иссякло. Где это видано, чтобы в советской милиции пытали человека? На что тогда вышестоящие органы? Я сказала, что если они не примут мер, завтра добьюсь приема у министра МВД.
- И помогло? - спросил Ивлев, до того молчавший.
- Представьте, помогло! - гордо сказала Степанида Никитична. - Минут через пятнадцать приехал автобус с автоматчиками, и они ворвались в милицию. Я у окна стояла, видела. Что уж они там делали, не знаю, только внизу стало тихо. Немного спустя вывели несколько милиционеров в наручниках и увезли.
- Теперь, Степанида Никитична, - оборвал ее Раппопорт, - расскажите главное.
- Главное, что я после заснула. Утром проснулась оттого, что мне в дверь звонили. Вошел молодой человек, очень элегантный, в красивой форме, я даже сперва подумала, генерал. Но представился он майором милиции. Очень воспитанный молодой человек, лет пятидесяти, не больше. Вошел в комнату, ноги предварительно вытер и, представьте, даже фуражку снял.
- У Степаниды Никитичны, - вставил Раппопорт, - тонкое чувство юмора.
- А вы как думали? Я еще и не то сказануть могу! Так вот этот генерал, то есть майор, красивый, как генерал, мне говорит: "Извините за то, что помешали вам спать. По вашему сигналу все меры приняты, больше никого тревожить не надо. Кто заслужил, понесет наказание, ни о чем не беспокойтесь". "Как же, - говорю, - не беспокоиться? Что с тем молодым человеком, которого били до полусмерти?" "До какой, - говорит, - полусмерти, - когда он живой и здоровый! Это матерый хулиган, и он понесет наказание в соответствии с законом". Тогда я ему говорю: "Знаете, я каждую ночь слышу, каких бьют людей. И у меня подозрение, потому что я знаю, кто это!" "Лучше, - говорит, - мамаша, не вмешивайтесь. Нето вас привлекут к ответственности за разглашение".
- Так и сказал? - ухмыльнулся Ивлев.
- Меня не то задело, что он запугать хотел, а то, что мамашей назвал. Я считаю, что отдел коммунистического воспитания просто обязан вмешаться!
Старушка поднялась, протянула обоим тонкую сухую ладошку и юркнула в дверь.
- Ну, что скажете, Ивлев? - Яков Маркович остановился перед ним, широко расставив ноги и сунув руки в карманы.
- Да любая нормальная газета в мире рассыпала бы набор и на первой полосе дала бы об этом отчет!
- Не булькайте, Слава, вы не чайник. Подумайте лучше: если Сашу забрала милиция, так как он виноват, почему его не было в списке?
В список, который готовит Управление внутренних дел Мосгорисполкома и который каждое утро кладут на стол первому секретарю горкома, попадают партийные работники, актеры, журналисты и прочая элитарная братия, совершившая антиобщественные поступки в течение истекших суток. Если Какабадзе попал в список, Кашину уже сообщили бы для принятия мер.
- Что вы, Рап, предполагаете?
- Стало быть, у них была причина не включать его в список.
- Рыльце в пушку?
- И тогда, если они явно виноваты и скрывают от горкома, для спасения Какабадзе мы можем вспомнить, что мы - центральная газета. И, так сказать, побороться за честь мундира. Правда, Ягубов - слизняк. Но, может, удастся подключить Макарцева?
- Газета - против МВД?
- Во-первых, МВД - не КГБ, видимость законности сейчас соблюдается. Во-вторых, это только Управление города, мы же городу не подчиняемся. Если всплывет щекотливое дело, министерству выгоднее будет отмежеваться. Ну, что, Слава, рискнете? Тогда с Кашиным лучше поговорить мне.
- Почему?
- Двоюродный брат моей покойной жены работает бухгалтером в "Зоообъединении".
Вошел он к Кашину торжественно, как входят для поздравления.
- Ну, Валентин, наверно, я тебя обрадую. Мальки дефицитных рыб нужны?
- Есть канал?
- И какой! Сможешь с черного хода получать редкие экземпляры. И главное, без спекуляции, абсолютно законно.
- Просто не верится! - Кашин поднялся со стула. - Я ваш должник, Яков Маркыч.
- Об этом не думай! Ну, я пошел, - Раппопорт повернулся к двери. - Да, Валя, кстати. Про Какабадзе не слыхал? Пропал парень, наш человек, комсомолец. В списке его не было?
- Я бы знал, - обиделся Кашин. - А что?
- Так я и думал. Значит, не виноват.
- В чем?
- Да говорят, его ни за что избили в милиции. Надо это выяснить. У тебя в МВД есть людишки? Узнай. Мы ведь с тобой партийная газета - сильнее их!
Валентин задумался. Выяснить, что произошло с сотрудником редакции, было его прямой обязанностью. Он набрал номер Утерина и попросил навести справочку насчет Какабадзе. Кашин и Тавров поговорили о рыбах, когда Утерин перезвонил.
- Какабадзе Александр Шалвович - ваш? У нас! В тюремной больнице в тяжелом состоянии. Драка по пьяной.
- Почему в тюремной-то?
- Стало быть, виноват! Разберутся.
- Пока разберутся - меня начальство вызовет. Я что - глазами хлопать буду?
- Надо самим разобраться, - вмешался Раппопорт.
- Володя, - продолжал Кашин в трубку, - сделай пропуск, мы отправим сотрудника. Идет?
Раппопорт ввалился в комнату спецкоров.
- Кашин помог затолкать вас в МУР, Славик. Только будьте осторожны. Они и вас в два счета подошьют к делу.
- Я им не дамся!
- Тогда действуйте.
На ходу застегивая пальто, Ивлев сбежал по лестнице и остановил первую попавшуюся машину. Это был самосвал, груженный снегом. За три рубля шофер согласился везти куда надо и действительно плевал на все и ехал на красный свет. Быстрая доставка, однако, не помогла: часа полтора ушло на оформление пропуска.
- Говорить разрешаю недолго, - с показной строгостью сказал хирург в офицерских погонах.
Он был худой и длинный. Плечи у него, казалось, вообще отсутствовали.
- Что с ним все-таки? - спросил Слава.
- Писать будете? - уточнил хирург. - Распишите покрасивее, это ваш брат умеет. Пьяная драка и прочее. Возишься с таким и думаешь: стоит ли возиться-то? Трещина в основании черепа, сломано два ребра, уплотнение в правой почке, лицо всмятку.
Хирург повернулся, ушел. Шаги гулко уносились по коридору. Славик вынул из кармана четвертак, оглянувшись, протянул молодому и симпатичному охраннику.
- Я один поговорю. Не бойся, ничего не будет.
Охранник оглянулся, спрятал деньги за голенище сапога и остался в коридоре. В палате было коек двенадцать, дух смрадный, больные все тяжелые. У потолка два окна с намордниками. Потолок в желтых подтеках - где-то сочилось сквозь перекрытия из канализации. Ивлев шел от кровати к кровати, ища Какабадзе.
- Ты? - Саша хотел улыбнуться и не смог.
Глаза его стали мокрыми, слезы потекли мгновенно. Ивлев опустился на колени на грязный пол, чтобы очутиться поближе к забинтованной, точно шар, Сашиной голове.
- Как тебе удалось... сюда? - губами еле слышно прошевелил Какабадзе. - Я думал, умру, никто не узнает.
- Чушь! Ты знаешь, мы - люди пробойные. Времени в обрез, тебе говорить нельзя. Суть - можешь?
- Меня опять будут бить, если скажу... Больно...
- За что?
- Просто так... Садисты...
- Да кто?! Кто, старик?
- Я искал такси.
- Спешил к Инке?
- Она сказала?
- Она. Инка свой человек, последний кусок хлеба отдаст.
- Знаю. Не говори Наде.
- Наде? Не скажу. Ты искал такси и...
- Ага! На тротуаре милиционер. Голосую, машины не останавливаются. Он подходит: "Здесь остановка запрещена - никто не остановится. Пройди отсюда". Я рассердился: замерз, а он в валенках и ему делать нечего. Говорю: "Давай спорить. Остановится - червонец с меня, не остановится - с тебя! Сейчас остановится, вот увидишь!" А он говорит: "Точно! Остановится!" Смотрю, прямо возле меня раковая шейка. В ней двое. "Садись!" - говорят мне. Я говорю: "Это мне не подходит, мне такси надо". - "Садись, говорят!" Меня за руку втащили и сразу поехали.
- Куда?
- В райотдел милиции. Но это я на другой день понял, потому что бить они меня начали сразу, еще в машине, когда обыскали. Связали руки ремнем и били. Они думали, грузин, денег много. Когда привезли в милицию, к ним дежурный подключился. Я им: "Я не типичный грузин, нищий". "Будешь, - говорит, - знать, грузинская морда, как наших русских баб хапать!" Они меня ногами били, и кастетами, и табуретку кидали из угла в угол, она мне по голове задевала. И опять спрашивали, где я деньги прячу. Когда я уже двигаться не мог, окружили и мочились на меня, все старались в рот попасть. Я захлебнулся.
Саша прикрыл глаза, сморщился то ли от боли, то ли от воспоминаний.
- Говорят, судить будут. За что? Славик! Берегись их!
- Да ты успокойся, Сашка. Теперь мы вмешались. Если что, Макарцева попросим.
Дверь в палату открылась. Тощий хирург поманил пальцем Ивлева. Слава погладил Какабадзе пальцами по лицу, собирая его слезы, и вышел.
- Вы, значит, из "Трудовой правды"? - капитан в милицейской форме потянул Ивлева за рукав. - Рад познакомиться, старший инспектор Утерин. Мне поручено с вами побеседовать. Пресса о нас немало пишет, не жалуемся, только не все понимают нашу специфику. Давайте поднимемся ко мне.
Они прошли узким подвальным коридором под лампочками, закованными в решетки, к лифту. Дважды у них проверили документы. В комнате Утерин указал Вячеславу на стул.
- Трудная у вас задача, - Владимир Кузьмич перешел к сути. - Сам я делом этим не занимался, полковник поручил вам объяснить. Улики против Какабадзе серьезные. У вас сомнения: дескать, в милиции его били. Между нами, случается иногда, бьют - люди разные у нас. Но тут драка. Свидетелей у него нет.
- Есть, - сухо сказал Ивлев.
- Нашли? - искренне удивился Утерин. - Вячеслав Сергеич, я насчет вас Кашину звонил, справился. Он вас рекомендовал как умного и опытного журналиста.
- Спасибо!
- Мы с вами оба - люди подчиненные. У меня свое начальство, у вас свое. С начальством лучше не ссориться, верно?
- Точно.
- Кстати, как там ваш Макарцев - все еще в больнице? Вот не повезло: инфаркт, а тут история с сыном. И рад бы найти смягчающие вину обстоятельства - так нет ничего! Мальчишке пятнадцать лет отсидеть - это будет конченый человек. Начальство считает, можно пойти друг другу навстречу. Посоветуйтесь. Официально такого, конечно, никто не скажет, понимаете?
- Я вас понял, - Ивлев поднялся.
Утерин тоже встал и виновато улыбнулся. Они крепко пожали друг другу руки, как старые друзья.
По тротуару холодный ветер мел пыль, закручивая ее в воронки. На Тверском бульваре дети играли между луж на сухих островках асфальта. "Согласись!" - скажет ему Раппопорт. "Никаких статей! - заявит Ягубов. - Критиковать милицию - значит критиковать власть. Разоблачать - дело карающих органов. Мы - пропагандисты". "Запашок в этой сделке есть, но это частный случай, - скажет Макарцев. - Речь ведь идет о жизни. Представь, что твой сын, Ивлев, попал в беду". Интересно, что скажет Полищук?
Из анкеты по учету руководящих кадров
Социальное происхождение - служащий. Дед, также Лев Викторович Полищук, - рабочий, участник трех революций, член партии с 1906 г., персональный пенсионер (из автобиографии).
Член КПСС с 1949 г., партбилет № 02692311. Ранее в КПСС не состоял. Партийное взыскание (выговор с занесением в учетную карточку) снято год назад в связи с безупречным поведением.
Образование высшее, инженер, окончил Высшее техническое училище имени Баумана в 1955 г.
Имеет научные труды по социологии (статьи написаны в соавторстве).
За границей был в Швеции, Австрии, Саудовской Аравии, Бангладеш, Кувейте, OAР, Корейской народной республике, Монголии (трижды) - туристические поездки по "Спутнику" руководителем молодежных делегаций.
Женат, один ребенок, 6 лет.
Член партийного бюро редакции, зампред Общества монгольско-советской дружбы.
Отношение к воинской обязанности - майор запаса, политсостав, спецучет. Паспорт УП ФИ № 283452, выдан 21 о/м Москвы 8 января 1960 г. Прописан постоянно по адресу: ул. Кондратюка, 10, кор. 3, кв. 67. Тел. 253-28-14.
Дополнение к анкете: рост 176 см, глаза зеленые, цвет волос - темный шатен, усы черные.
Виражи Полищука
В десятом классе Лев, человек целеустремленный, стал кандидатом в мастера спорта по стоклеточным шашкам. Когда он поступал в Бауманское училище, самая патриотическая кафедра института - спортивная - надавила на приемную комиссию, и Полищук был принят, хотя недобрал одного балла. На втором курсе он стал мастером спорта и учился меньше, чем разъезжал по соревнованиям. Как человека общительного его выбрали членом комитета комсомола, затем выдвинули на должность секретаря. Перед ним замаячила сверкающая перспектива выхода в дамки. Получив диплом инженера, молодой коммунист и румяный комсомольский лидер Лев Полищук, имеющий безукоризненную анкету (никто не знал, что у него бабушка - еврейка), был рекомендован ответорганизатором в отдел науки ЦК ВЛКСМ. Он стал курировать молодежь в новых сибирских академгородках.
У Полищука был серьезный недостаток, который на студенческом уровне не очень ему мешал, а после стал обжигать: он верил людям. И они его подвели. Два раза он поддержал в Новосибирском академгородке нечто, похожее на дискуссии. Однако дискуссии быстренько переросли из чисто научных в социальные, и было дано указание закрыть комсомольско-молодежное кафе. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Павлов вызвал Полищука и кратко объяснил:
- Стриптизов не будет.
Вслед за Семичастным и Шелепиным Павлов рвался в ЦК КПСС или, на худой конец, в КГБ. Полищук, как и все ответработники комсомола, понимал, что руководству страной требуется омоложение и лучшие кадры для этого есть в комсомоле, первом помощнике партии. Однако если Полищуку такое омоложение представлялось выходом из застоя, то для Павлова и его единомышленников цель была в том, чтобы взять свое. Так или иначе старейшины поняли, что стоит только пустить в Большой дом одного комсомольского лидера - за ним двинутся остальные, связанные веревкой, как альпинисты. И хотя оба серых здания стоят напротив друг друга, между партией и комсомолом был построен прозрачный и непреодолимый забор. Лев понял это окончательно, когда проворовавшегося Павлова назначили Председателем спорткомитета, оставив ему спортивный Олимп, навсегда закрыв партийный. К этому времени Полищук и сам поостыл в оргработе.
Друзья его лепили диссертации, жили веселее. Во время перетряски, связанной со сменой руководства, Полищуку удалось уйти в институт, где после многолетнего перерыва возобновлялась социология. Но какую бы сторону жизни ни взялись изучать социологи, о публикации результатов не могло быть и речи, поскольку они "не соответствовали". Руководство возило закрытые отчеты наверх, но там они тоже не нравились. У Полищука уже была готова диссертация на тему "Стремления советской молодежи и их реализация", когда пришло указание прекратить заниматься конкретной социологией. Впредь институт должен был следовать заданиям, в которых указывалось, какие выводы нужно получить.
К счастью, Лев Викторович уже прошел хорошую школу чутья и сумел до оргвыводов перескочить в Институт международного рабочего движения, в новый сектор футурологии. Тут готовили для компьютера сложную программу, цель которой - показать, как далеко уходит коммунизм по сравнению с загнивающим капитализмом. Работа продвигалась успешно, были почти готовы несколько докторских и ряд кандидатских диссертаций. Компьютер работал в торжественной обстановке, руководство института обещало верхам результаты к предстоящему съезду партии. Однако неожиданно машина заявила, что международное рабочее движение не имеет существенного значения, коммунизм не уходит вперед, капитализм не загнивает. Больше того, идеология, с точки зрения футурологии, не играет роли в развитии экономики. В некоей точке пути капитализма и коммунизма сливаются. Временная роль идеологии в том, заявил компьютер, чтобы тормозить конвергенцию, мешать ей.
Наказать компьютер за антиленинский подход к науке было нельзя, но сектор футурологии ликвидировали. Полищук метнулся в поисках другого места работы и замешкался. Тут-то его и настиг выговор с занесением в учетную карточку за идеологическую халатность, хотя непосредственно с расчетами Лев связан не был.
В это время Макарцев, озабоченный омолаживанием кадров "Трудовой правды", подыскивал себе ответственного секретаря взамен старика Овсеева, старого правдиста, которого с почетом проводили на пенсию. Макарцев понимал, что, не найди он сам нейтрального человека, ему пришлют из ЦК и тот станет усердно выполнять не его, Макарцева, волю, а тех, кто его посадил. Полищук, рекомендованный через знакомых, сразу понравился, - Макарцеву вообще сразу нравились или не нравились люди.
В новом деле мастер спорта по стоклеточным шашкам скоро почувствовал себя как рыба в воде. Весь прошлый организаторский опыт пригодился. Газетный механизм увлек Льва. Опасная система верить людям, так до конца Полищуком не изжитая, обеспечивала ему хорошие отношения со всеми сослуживцами. Единственное, что для него было хуже горькой редьки, - это частые поездки наверх. К счастью, Макарцев любил это делать сам. Когда не мог, облегчал его участь, посылая своих замов. К этому времени карьерные соображения Льва Викторовича еще раз полиняли. Он будто ощутил макушкой свой потолок.
Ягубов очень удивился, когда услышал, что Полищук ездит на работу в метро с пересадкой на троллейбус, в то время как ему положена персональная машина, и обедает в закрытой столовой ЦК ВЛКСМ, куда его пускают по привычке, а не в столовой Большого дома. Замечание Полищук выслушал без возражений, признал правоту Ягубова, но ничего не изменилось. Когда Макарцев отдал распоряжение печатать гневные отклики трудящихся на Солженицына, Полищук, сказавшись больным, просил заменить его на посту дежурного редактора и уехал. Номер подписал Игорь Иванович сам.
В кабинете у Полищука иногда собирались два-три человека поговорить. И он, печально улыбаясь, высказывал мысль, что улицы в Москве переименовывают по фамилиям отечественных и зарубежных вождей, им ставят памятники, и город становится похожим на кладбище коммунистов всего мира.
- Однажды, когда мы были в Швеции, - рассказывал он близким друзьям, - мэр Стокгольма бросился нас обнимать. "Я очень уважаю советских журналистов. Они такие умные! Наши журналисты - примитив по сравнению с вами. Ведь при той цензуре, которая у вас в стране, вы еще ухитряетесь что-то писать!"
Лев оставался в рамках, стараясь не делать гадостей. Чтобы идти наперекор, надо быть героем, а он - обыкновенный человек. Он будет делать дело, стараясь не участвовать в подлостях и добровольно не подливать масла в огонь. Впрочем, и на мелкой честности он мог нажить большие неприятности.
Когда Сироткина в связи с отсутствием Ягубова принесла Полищуку очередную пачку почты, тот просмотрел ее и некоторые слишком злые письма и открытые письма в защиту политических заключенных вынул из стопы, порвал и бросил в корзину.
- Ты ничего не видела!
Больше они на эту тему не говорили. В редакции у Полищука в друзьях числилась Раиса Качкарева, редактор отдела литературы и искусства. Поговаривали всякое. Энергии у Раисы имелось хоть отбавляй. Рая заходила за сигаретой, оставалась, подолгу трепалась за жизнь, давала советы (как правило, умные) с кем и как себя вести, где быть левее, где воздержаться, чтобы не погореть. Она понимала Полищука, как никто. Жена Полищука знала об этой дружбе и, стараясь не показать виду, ревновала.
Бывшие коллеги по комсомолу пристроились в разных организациях. Как-то начальник Полищука в ЦК ВЛКСМ, работавший теперь в органах, узнав, что Лев Викторович стал журналистом, поговорил о жизни, после предложил:
- Слушай, не перейти ли тебе к нам? На два года - в спецшколу: языки, специальность. И поедешь от своей "Трудовой правды" или от другой газеты в загранку. Пошлем с семьей, не волнуйся. Будешь числиться корреспондентом и собирать информацию, которая нам нужна. В современных условиях делать это несложно.
- Заманчиво! - ответил Лев, но на другой день отказался: Райка отговорила.
- Ну и дурень! - сказал Макарцев, когда ответсекретарь поведал ему эту историю, хотя сам органы недолюбливал.
Однажды Полищук не на шутку обидел редактора, и будь тот чуть глупее, не простил бы. Отдел информации подобрал подходящего парня и хотел взять. Газета хромала без хороших репортеров, нужны были оперативные материалы в каждый номер, парень охотно бегал и быстро писал, а Макарцев упирался, ссылаясь на то, что парень беспартийный.
- Примем его в партию, - уговаривал Полищук.
- Проще взять партийного, - возражал Макарцев. - К тому же мы не детский сад, нам нужны люди из других газет, с опытом.
- Но ведь по деловым качествам он подходит!
- Да пойми ты, Лева: я за кадровую политику в целом отвечаю, а ты отрываешь одни деловые качества!
- Не знал я, что вы против пятого пункта! - выходя, процедил Полищук.
- Постой! - крикнул Макарцев. - Если так, нет уж, постой! Посмотри, что у нас в редакции делается! И сравни с другими. Анонимки на меня идут, не на тебя! Знаешь что? Поезжай в ЦК и там скажи, что я антисемит. Громко скажи. Они меня меньше попрекать будут!
- Там не скажу, - возразил секретарь. - На том уровне этого, возможно, и недостаточно. А тут...
- Видали либерала? - засмеялся вдруг Макарцев. - Никак не пойму, чему тебя в комсомоле учили? Ладно! Где заявление? Оформим! Больше они к этой теме не возвращались, но холодок оставался. Макарцев не злился. Просто неприятно, когда тебя обвиняют в том, чего в действительности нет.
Ивлев не раздеваясь направился в кабинет ответсекретаря. У него с Полищуком была служебная дружба. Вне редакции они не встречались, но тут, чувствуя общность в оценке ряда проблем, проникались друг к другу все большим доверием, сближались и углублялись в такие дебаты, которые еще недавно были невозможны.
- Ну что там с Какабадзе? - Лев накрыл ладонью кипу гранок на столе, чтобы не разлетелись от сквозняка.
Вячеслав в пальто рухнул в кресло и кратко изложил ситуацию и предложение Утерина.
- Игоря Ивановича жалко, - проговорил Полищук. - Но плевать себе в морду мы тоже не нанимались. Речь идет даже не о Какабадзе - о газете. Я за то, чтобы выступить. Иначе мы становимся такими же уголовниками, как эти из МВД. Чего молчишь, Сергеич?
- Предположим, воздержимся от статьи и их обоих выпустят. Из-за макарцевского щенка Сашка Какабадзе должен ходить оплеванным всю жизнь?
- Считай, договорились. Строчи.
- Кто поставит на полосу? Уж не Ягубов ли?
- Ягубову сегодня не повезло. Утром в редакцию приехал - вахтер требует удостоверение. Степан Трофимыч: "Я, папаша, Ягубов". Тот ему: "А мне все равно, Ягубов ты или нет, - давай удостоверение". Замредактора наш полез в карман и протягивает. Вахтер посмотрел: "Пропустить не могу - просрочено". - "Да ты понимаешь, кому говоришь?!" - "А мне и понимать не надо. Есть приказ Кашина - с непродленными удостоверениями не пускать". Ягубов потребовал удостоверение назад, ну, дернул, наверно. Вахтер психанул, разорвал документ пополам и вернул. Степан Трофимыч оттолкнул вахтера и, говорят, специальный прием применил, чуть шею тому не сломал. Пошел к лифту, вахтер с пола вскочил, догнал его и схватил за воротник. Да так рванул, что воротник от пальто в руках остался.
- Чем же кончилось?
- Мне позвонили. Я заказал разовый пропуск. А у Ягубова, как назло, паспорта не оказалось. Провел под залог своего документа.
- Сам поставил мышеловку и...
- Ан, нет! Сказал, что правильное дело иногда искажают несознательные люди. Анечка полдня воротник пришивала.
- Знаешь, Ягубов на статью может клюнуть.
- С какой стати?
- С той, - выпалил Ивлев, - что для него это способ подложить свинью Макарцеву. Газета выступит против МВД, а те устроят судилище его сыну.
- Ход! - осклабился Полищук и потрогал языком щеточку усов, словно проверяя, не отрасли ли; но идея тут же померкла в его глазах. - Струсит!
- Ну а ты?
- Я?.. Пожалуй бы, рискнул, - Полищук поиграл пальцами по столу, оттягивая принятие решения, потом глянул на часы. - Ягубов уедет часов в восемь. К этому времени материал должен быть готов. И без шума. Строк двести хватит?
- Уложусь.
- Сын мой! - произнес Тавров, выслушав краткий отчет Ивлева и устало массируя пальцами глаза. - Если хотите довести дело до конца, никаких обобщений! Главное в статье - что милиция у нас лучшая в мире, и только те три милиционера - случайное исключение.
Глядя ему вслед, Раппопорт вдруг подумал: не Полищук ли положил на стол Макарцеву серую папку? Пожалуй, все же не он. Полищук - весь в словах, а в поступках гораздо умереннее. Впрочем, приятно, когда человек оказывается лучше, чем ты думал.
Запершись, Ивлев вытащил из карманов два блокнота и от обоих сразу оторвал обложки, распотрошив листки. Он освободил середину стола, чтобы было просторнее, и стал раскладывать пасьянс: что вольется в статью, что может понадобиться, что не подойдет наверняка, но пригодится на после.
"Отделение милиции старается не регистрировать краж и ограблений, чтобы занять лучшее место в соревновании с другими отделениями". Это может пригодиться, но вряд ли. "Когда сверху поступает приказ поймать определенного убийцу, в данном преступлении сознается 60-80 человек". Это не подойдет наверняка. "В МУРе гордятся высоким процентом опознания трупов. В моргах порядок и чистота. В Лефортовском морге висит плакат: "Наш морг победил в социалистическом соревновании с другими моргами г. Москвы. Поздравляем с победой!" Из доклада руководителя этого морга: "Дело, товарищи, не в количестве, а в качестве обработки трупов. Родственники наших трупов всегда остаются довольны!" Это вообще записано просто так. Рассказ Какабадзе, диалог с Утериным, выписки из акта судебно-медицинской экспертизы - так или иначе вольется в статью.
Построив в голове примерный план, Вячеслав положил посередине стопку чистой бумаги. Название пришло сразу, и он записал мелко, в уголке: "Мутная вода". Обкатанные критерии "можно" и "нельзя", то есть что пройдет и что не пройдет, помогали быстро обходить острые углы. Он скромно (помня завет Якова Марковича) изложил эпизод с Какабадзе в милиции. Ему приходило в голову, что статья не пройдет, ляжет в стопу других его статей, не напечатанных по тем или иным, но в основном по одной причине. Таких статей становилось у Славы все больше. Написанные по поводу сиюминутных событий, они быстро устаревали из-за отсутствия глубины и теряли исторический интерес из-за пристрастности. Раньше он мог катать о чем угодно и с завидной легкостью. Но едва посерьезнел, стало трудно писать для газеты.
От размышлений его отвлекло шуршание под дверью. На паркете шевелился клочок бумаги. Слава поднял и прочитал: "Пусти на минуточку". Ивлев повернул ключ. Надежда, оглянувшись, не видит ли кто, проскользнула внутрь и сама за собой заперла.
- Ты занят? Только покажу новые брюки. Нравятся? Вот здесь не очень стянуто? Потрогай.
Вежливо он прикоснулся к ней, и она прыгнула на него, как кошка, обвив руками и ногами. Вячеслав качнулся, но устоял, подхватил ее, поднял и посадил на стол, перемешав тщательно разложенные листки из блокнотов. Сироткина сползла вниз, продолжая стискивать его руками и ногами.
- Пусти, змееныш!
- Работай, мешать не буду, - она разжала руки и ноги.
Плюхнувшись на стул, Ивлев положил голову на рукопись, пытаясь успокоить возникшее сердцебиение и собрать оставшиеся недописанными фразы. Он слышал скрип паркетин, потом почувствовал, как она по-кошачьи гладит ему колени и легонько брыкнул ногой. Не тут-то было!
- Теперь ты мой! - донесся из-под стола ее радостный голос. - Если будешь сопротивляться, оторву совсем.
Он прикусил губу, протянул руку под стол и погладил Сироткину по волосам. Комната закачалась, поплыла и вдруг остановилась. Еще несколько мгновений Надя сидела на полу, потом поднялась и, стараясь ступать неслышно, направилась к двери.
- Запри за мной, труженик.
Слава распахнул окно, и сырой вечерний холод потянулся в комнату. Листки на столе зашевелились. Сырость довела Ивлева до озноба, но привела в чувство. Он запер фрамугу, заставил себя сосредоточиться и дописать еще два абзаца.
Материалы без визы "Срочно в номер!" печатались дежурной машинисткой поздно вечером на завтра. Светлозерская, едва Вячеслав вошел в машбюро, не спрашивая, взяла листки, будто почувствовала, о чем они. Не допечатав до конца страницу, она выдернула ее из машинки и впилась глазами в покатые линии ивлевского бисера. Дважды пулеметная дробь ее "Континенталя" прерывалась: не веря своим глазам, перечитывала, как Какабадзе били. Оба раза Инна вставала и выпивала по полстакана холодной воды. Отколотив в конце "В.Ивлев, наш спецкор", она прибежала к нему.
- Я поеду, - сказала она, положив на стол статью. - Сейчас!
- Никуда ты не поедешь, дуреха, - мягко урезонил он, положив ладонь ей на ухо. - Больница-то тюремная.
Она села на стул и заплакала. Он поднял ее голову обеими руками, посмотрел, как слезы стекают по краешкам носа в рот, и медленно поцеловал сперва в один глаз, потом в другой.
- Поеду, - упрямо сказала она.
- Не поедешь, - устало повторил он ей, как ребенку. - Максимум, что я могу предложить, - заменить его на время.
- Кретин! Все вы кретины!
Яков Маркович, оставшийся в редакции под предлогом, что у него завал самотека, выкинул в статье Ивлева один абзац в начале и две фразы в конце и возвратил странички Вячеславу. Полищук, не читая статьи, включил селектор, тяжко при этом вздохнув.
- Анечка, Ягубов уехал?
- Только что.
Медленно читал Полищук "Мутную воду", то и дело вынимал платок, вытирая лоб. Он не заметил, как вошел Раппопорт и, сопя, сел рядом со Славой. Дождавшись, когда Полищук кончил чтение, он прошепелявил:
- Вы знаете, Лева, чем вы отличаетесь от Зои Космодемьянской? Вам памятника не поставят. Вас извиняют только добрые намерения и дилетантизм. Но все равно: из партии, и с должности, и затаскают. Вы этого хотите?.. Лучше сделать так, ребятки. Наберем, поставим в полосу и вызовем представителя МВД почитать статью. Вы ловите мою мысль на лету, да? Или - или. Полчаса на колебания и согласования. Скорей всего, они не захотят огласки и дело Какабадзе закроют. Им ведь не придет в голову, что вы не собираетесь печатать статью! Останется скорей-скорей все убрать!
- Шантаж? - прошептал Полищук.
- Но с благородной целью! И потом, с волками жить - не поле перейти.
Закрыв глаза, Полищук посидел в сосредоточении, взвешивая предложение Якова Марковича. Смелость и трусость образовали в нем такой симбиоз, что граница между ними вообще перестала существовать.
- Эх, мать-перемать! - в сердцах процедил Лев. - Вся жизнь - сплошные компромиссы. Все мы друг другу помогаем быть нечестными.
Яков Маркович промолчал. Полищук рванул рычажок селектора, соединился со своим замом в цехе и попросил набрать поскорей и подумать что снять, чтобы освободить на второй полосе место на 180 строк, когда по городскому телефону позвонил из дому Ягубов. Он поинтересовался, как дела с подписанием номера.
- Идем по графику, - весело отрапортовал Полищук, подмигнув Ивлеву. - Четвертая и третья полосы подписаны, с минуты на минуту жду остальные. Закругляемся.
- По ТАССу задержки нет?
- Ни строки. Скоро отбой. Спокойной ночи!
Повесив трубку, Лев перевел глаза на Таврова.
- Не нравится мне эта возня. Ox, как не нравится! - ворчал Раппопорт. - Поверьте травмированному в драках шакалу.
Ожидая чистую полосу, они вдвоем наметили, как вести разговор с представителем МВД.
- Пора вызывать, - сказал Полищук, заметно нервничая.
Вбежала Анна Семеновна, тараторя на ходу:
- Ну вот, Лев Викторыч, свеженькая вторая. Только осторожней: воды перелили, тиснули плохо, не запачкайтесь!
Едва она убежала, Полищук вытащил из сейфа справочник для служебного пользования, готовясь звонить в МВД, когда загудел селектор.
- Волобуев беспокоит. Добрый вечер! Что-то я в книге регистрации никак не найду. Там у вас на материальчик "Мутная вода" визочка, конечно, имеется?
- Частный случай. Зачем виза?
- Виза? Для порядка. Степан Трофимыч-то знает?
- Само собой! Слушайте, Делез Николаич, сейчас я пришлю Ивлева, он вас успокоит.
Полищук в остервенении выключил селектор.
Из анкеты по учету кадров общего образца
Занимаемая должность: старший уполномоченный Комитета по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР (Главлита).
Родился 21 января 1919 г. в Ташкенте.
Русский. Отец русский, мать узбечка.
Социальное происхождение - рабоче-крестьянское.
Член КПСС с 1941 года, партбилет № 12108742. Ранее в партии не состоял, в других партиях не был, из рядов КПСС не выбывал, партийных взысканий не налагалось.
Окончил Военную ордена Ленина Академию бронетанковых и механизированных войск Красной армии имени Сталина в 1950 г. Диплом № х 8642.
Подполковник бронетанковых войск запаса, комиссован. Военный билет № ТБ 1722048. Код 012/001200.
Правительственные награды: Герой Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда, других орденов и медалей 29.
Паспорт IV СЕ № 764802 выдан 52 о/м Москвы 29 мая 1961 г. взамен воинского удостоверения. Действителен до 29 мая 1971 г. Прописан постоянно: Москва Б-232, Русаковская ул., д. 25. кв. 17. Тел. дом. 264-88-14.
Победы и поражения Делеза Волобуева
Ни единый штрих в генеалогическом древе и последующей биографии Делеза Николаевича не предсказывал, что он станет работать рядовым уполномоченным Главлита. Он опустился в цензоры по недоразумению.
Отец его был хотя и малограмотным, но страстно преданным делу большевиком-ленинцем. Отсюда и взялось красивое имя его сына Делез, с одной стороны, похожее на пышные восточные имена, с другой, означающее: "Дело Ленина завершим!"
Волобуев-отец был послан с красным отрядом на борьбу против басмачей и баев для установления советской власти в Средней Азии. В это время Бухарский эмир, ярый враг Советов, как раз сильно страдал от сифилиса. В медицинской науке уже было совершено открытие, что все болезни происходят от нервов и только сифилис - от удовольствия. Дабы пресечь болезнь, придворный врач, немного недоокончивший не то Сорбонну, не то Махачкалу, рекомендовал эмиру полностью заменить контингент и набрать в гарем новых чистых девушек, посредством общения с которыми наступит у эмира выздоровление. Кадровики эмира, вооруженные винтовками, хватали соответствующих девушек и увозили в Бухару.
Прибыв на место, большевик Николай Волобуев решил, что лучшим способом агитации несознательных узбеков за советскую власть будет противодействие эмиру в выздоровлении за счет трудящихся женщин, ибо эти женщины должны принадлежать узбекским рабочим и крестьянам. Но когда четверо красноармейцев со своим смелым комиссаром отбили у эмирцев трех юных узбечек и разглядели их без паранджи, трое немедленно на них женились. Двоим, оставшимся неженатыми, стало понятно, что дрались они вхолостую. Среди женившихся был комиссар Волобуев.
После победы над эмиром Николай Волобуев занял пост заместителя Наркома просвещения и работал на этом посту до 37-го, когда был расстрелян в качестве врага узбекского народа "за попытку превращения республики обратно в Бухарский эмират". Делезу было восемнадцать, рано овдовевшей матери его тридцать четыре. На руках у нее оставалось пятеро детей, и она носила шестого.
Когда началась война, Делез Волобуев решил кровью смыть со своей семьи позор отца, от которого они с матерью полностью отреклись. В танковых войсках он был механиком, водителем, командиром танка. Попадал в окружение и выходил, горел и шел на таран. Он с отчаянным упорством искал смерти, но таких, как известно, косая не берет. Ордена сыпались на него. Он получил бы вторую звезду героя, но ему со скрипом вручили первую из-за противодействия спецчасти, которую смущали дефекты его биографии. Однако фронтовая печать освещала его подвиги охотно и даже приписывала их магическому смыслу его имени.
Всю войну Делез вырезал из газет статьи про свой героизм, надеясь числом хвалебных строк перевесить одну строку: "Сын врага народа". И, видимо, перевесил, поскольку был откомандирован учиться в бронетанковую академию. Герой Советского Союза подполковник Волобуев после академии командовал различными соединениями и служил в Генштабе, где занимался секретным сталинским планом полного освобождения Европы для окончательной победы коммунизма.
По вечерам ему нравилось доставать старые газеты и читать о своих подвигах. Жаль только, что об этом за пятнадцать послевоенных лет не вспомнили ни разу. Делез решил, что он сам напишет книгу о себе - не хуже тех, что выходят. И еще ему, честно заработавшему звание героя, вдруг пришло на ум, что вспомнит он всё, как было, в отличие от тех звучных слов, которыми пенились известные ему книги.
Жена одна безропотно возилась с детьми, он писал. Наваял много и стал носить по редакциям. Везде охотно брали почитать, но везде отказывали. Волобуев не понимал, в чем дело. А было оно в том, что акценты у него переставлялись чуть-чуть не так, как нужно.
То, захватив немецкий город, наши части грабили местное население, то солдаты располагались ночевать в особняке, выгоняли хозяина, но оставляли его дочерей. То появлялись в воспоминаниях поляки и чехи, которые стреляли в наших солдат. И еще герои волобуевской литературы сражались с криками: "За родину! За Сталина!", а после 56-го в книгах нужно было писать, что сражались на той войне не за Сталина, а за партию. Наконец неудачливый автор разделил свою рукопись на две части: можно и нельзя. Оказалось "можно" так мало по сравнению с "нельзя", что от произведения Волобуева вовсе ничего не оставалось.
В это время он уже вышел на военную пенсию, поскольку год в армии засчитывается за два, и решил слетать на родину, в Ташкент. В самолете рядом с ним сидел человек маленького роста, лицо знакомое, но Делез его сперва не признал. Когда сосед языком ловко перекатил сигарету из одного угла рта в другой, Волобуев вспомнил. Этот человек командовал его танкистами и шоферами, когда в 56-м очищали улицы Будапешта от трупов. Они даже разговаривали, стоя на мосту между Будой и Пештом, прикидывая, какой объем работы остается. Оба награждены были орденами по одному списку.
Волобуев услышал, что Ягубов руководит теперь издательством агентства печати "Новости". Он решил, что это судьба и написанное им наконец-то увидит свет. В Ташкенте Волобуев привел Степана Трофимовича к бюсту, который поставили его отцу. Тут Ягубов и предложил Делезу протащить его на должность уполномоченного Главлита.
Теперь Волобуев зорко вглядывался в произведения других авторов, чтобы у них не проскакивало чего-либо такого, что было написано им самим. Внешне отношений со Степаном Трофимовичем они не поддерживали, поскольку находились на разных уровнях, но когда Ягубова перевели в "Трудовую правду", он перетащил Волобуева. Тут и начал разворачиваться по-настоящему цензорский талант Делеза Николаевича. Не печатать других оказалось даже интереснее, чем напечатать себя. Начал он не просто с запрещений, а с кропотливых разъяснений сотрудникам, о чем и почему нельзя писать. Государственной тайной является точное расстояние между двумя городами, любые абсолютные цифры производства промышленной продукции (можно только проценты). Запрещено упоминание колхозов, выращивающих мак. Нельзя критиковать недостатки изделий, если они продаются за границу, ибо это подрывает нашу внешнюю торговлю. От разъяснений Волобуев перешел к воспитанию сотрудников газеты.
- Обязанность всего коллектива редакции, - говорил Делез Николаевич, выступая на летучке, - помогать Главлиту. Проявляйте инициативу: при отказе авторам ссылайтесь не на цензуру, а на ваше собственное решение.
В индивидуальных беседах Волобуев просил не называть его цензором. От этого слова веяло чем-то холодным.
- Я простой политический редактор.
Макарцева это раздражало. Но по свойственной ему деликатности он не вмешивался в решения лиц, ему не подчиненных. Однако в душе он считал, что не позволит Главлиту встревать в те вопросы, за которые он сам отвечает перед ЦК. Впрочем, и Волобуев никогда не доводил температуру до высокой.
- Мое дело - поставить на ваше усмотрение и доложить своему начальству, Игорь Иваныч. - Решать, если не касается конкретных государственных тайн и конкретных ограничений по спискам, - решать, конечно, вам!
Слово "конечно" успокаивало Макарцева, и он об очередном конфликте забывал. Деловая энергия Делеза искала выхода, но существовало и чувство опасности. Героизм в тылу только мешал, его отсутствие только помогало. Войдя во вкус новой профессии, Волобуев размышлял о своем новаторском вкладе в деятельность Главлита. Он пришел к выводу, что его функция не дает полных результатов, так как он приступает к работе над уже готовыми материалами. Вот если бы цензор мог подключаться к автору на стадии замысла, тогда не возникало бы необходимости вынимать лишнее.
В январе 69-го Волобуеву исполнилось пятьдесят. Подготовить приветственный адрес юбиляру Ягубов поручил Кашину, написал его, конечно, Яков Маркович Тавров. Кашин обошел с письмом отделы. Все сотрудники "Трудовой правды", включая Макарцева, подписались под словами: "Желаем Вам, добрый друг нашей газеты, крепкого здоровья и дальнейшей плодотворной работы на ниве славной ленинской печати". Редакционный художник Матрикулов реализовал идею Якова Марковича и изобразил на обложке Волобуева, держащего в одной руке серп, в другой молот. Яков Маркович пояснил друзьям, что молотом цензор бьет автора по голове, серпом по...
На двери комнаты маячила дощечка "Уполномоченный Главлита. Вход воспрещен".
- Ну что? - с порога спросил Ивлев, без особого усердия пожал Волобуеву руку и сел на стул.
Делез приветливо ему улыбнулся.
- Слушай, Вячеслав Сергеич! Объясни: почему у вас всегда спешка? Я тут человек новый, прошу, требую, чтобы материалы приносили заранее, ну хотя бы за неделю. Мне же надо согласовать с начальством. Нет! Норовите в последнюю минуту.
- Мы - газета! На кой нужно старье через неделю?
- Это - неправильное понимание. Я что ли ограничения придумываю? В Главлите не дураки сидят. Там специально создали группу подтекста - неконтролируемых ассоциаций. У меня инструкция: первый раз читать текст, второй - подтекст. Раньше главным был контроль и профилактика текстонарушений, теперь - подтекстонарушений. К примеру, автор рассуждает о средних веках, а читатель соображает, что у нас еще хуже. Текст укрепляет советскую власть, подтекст расшатывает. - И при чем тут "Мутная вода"?
|
