|
В гостинице Ивлев медленно поднялся по лестнице в свой номер. Весной в Сибири еще и не пахло. В демисезонном пальто, прозванном семисезонным, в сорокадвухградусный мороз Вячеслав почти час тащился в холодном автобусе, забитом людьми так, что ногами не пошевельнешь. Ноги эти были обуты в ботинки на резиновой подошве, и мех внутри отсутствовал. Ивлев ходил по городу, опустив у шапки уши, подвязав тесемочки под подбородком, и тем отличался от закаленных местных людей.
Сегодня он закруглился со статьей за подписью секретаря обкома по агитации и пропаганде Данилова, нужной Раппопорту. Данилов рассказывал в своей статье о том, как трудящиеся Новосибирской области, сплоченные вокруг родной партии, с нетерпением ждут, когда можно будет выйти на всесоюзный субботник. Помощник секретаря дал Ивлеву старые доклады, из которых Вячеслав вырезал три куска (местные цифры и факты). Остальное дабавил. Визируя, Данилов читал статью, недовольно оттопырив губу. Иногда он морщился, давая понять, что искажены те мысли, которые он хотя и не высказывал, но подразумевал. В одном месте Данилов вычеркнул абзац критики: "Это не надо". В конце расписался и протянул статью Ивлеву, сказав по-деловому:
- Можно печатать.
Никаким воспоминаниям Данилов не позволил всплыть, а ведь мог бы. Слава знал, что два года назад у "Трудовой правды" назревал конфликт с обкомом, и Макарцев потерпел поражение. В Новосибирске у редакции был тогда собкор - молодой, энергичный парень с выразительной фамилией Предыбайло. После первой же критической статьи, опубликованной в Москве, его пригласили к Данилову. Тот ласково пожурил:
- Ну зачем же ты, дорогой, сразу позоришь нас на всю страну? Мы не против критики и даже любим ее, но критика нужна глубокая, со знанием дела. А это просто злопыхательство. Ты человек новый, не все знаешь, не все тебе видно. Пришел бы сперва в обком, поделился сомнениями, мы бы подсказали, что да как. Ведь ты парень с головой, можешь действительно помочь области. Зачем строчишь так, что читать страшно?
После второй критической статьи Данилов снова вызвал Предыбайло.
- Значит, хочешь выносить сор из избы? Такая, говоришь, у тебя профессия? Ладно! Ты нам не хочешь помогать, и мы тебя, в случае чего, не поддержим. Да, кстати: сигнал поступил. Вчера вечером ты нецензурно выражался в ресторане "Обь" при женщинах. Пьяным тебя видели.
- Не может быть! Не пил я. И не ругался.
- Ты в "Оби" вчера не был?
- Был! Один был и ни с кем не разговаривал. Поужинал и ушел.
- Вот видишь! В каком состоянии ушел и не помнишь! Есть свидетели - драться хотел. Смотри, опозоришь свою газету! Хороший ты парень, Предыбайло, вроде и неглупый. Да не хватает в тебе реального ощущения...
- Ощущения чего?
- Пространства и времени - вот чего! Лично мне ты даже нравишься. И фамилия у тебя красивая. Мы, сибиряки, народ гостеприимный. Квартиру тебе дали, машину, все хорошо. Но у милиции, сам знаешь, закон для всех один.
Теперь, после второго предупреждения, Предыбайло надо было понять, что он тут не приживется. А собкор оказался по молодости принципиальным и сделал третью критическую статью. Обком, конечно, не задел, но облисполкому досталось. "Трудовая правда" статью напечатала, потому что московские газеты любят замечать недостатки на периферии. Областное управление внутренних дел уже получило устное пожелание обкома поинтересоваться Предыбайло. С паспортом, свидетельствующим о судимости, ему бы потом никогда не разрешили не то что писать статьи хоть для стенгазеты домоуправления, но и просто жить в определенных городах. Макарцев убрал Предыбайло, решив отступить.
Вот почему собкоры обычно больше хвалили местные органы. Когда московской газете поручали выступить с критикой местных кадров, выезжал спецкор.
Статья Данилова была готова. Остальное время командировки принадлежало Славику. Раньше любимым его состоянием в чужом городе было лежать в гостинице, укрывшись теплым одеялом, думать, писать и спать. В последнее время он стал более любопытен. Тут, в Новосибирске, Вячеслав ходил по незнакомым учреждениям, вытаскивал замусоленный блокнот и отрезок карандаша. Он специально нарезал карандаши на короткие кусочки, затачивал и рассовывал эти отрезки по всем карманам, чтобы всегда были под рукой. Он исписал уже третий блокнот, а когда вечером, лежа в номере, перечитывал записи, самым интересным оказывалось то, что ему рассказывали, прибавляя: "Это не записывайте" или "Это не для печати". Он понимающе соглашался и тут же спрашивал: "А какие у вас успехи? Что похвалить?" И когда ему начинали рассказывать про успехи, он записывал то, что не надо и не для печати.
Ивлев дошел до своего номера и замерзшими пальцами стал шарить в кармане, ища ключ.
- Вячеслав Сергеич, - тихо окликнули его.
В маленьком холле, под пальмой, гниющей в деревянной кадке, на стуле, прижимая к груди перчатки, сидела Надя.
- Ты сошла с ума! - проговорил он, еле открывая окоченевшие губы.
- Ага, - согласилась Сироткина, счастливо улыбаясь, но не решаясь к нему приблизиться.
- Заходи, - он пропустил ее в номер. - Как это тебе взбрело в голову?
- Сама удивляюсь. Ты один?
- Нет, вдвоем. Но соседа вроде нету. Дежурная тебя видела?
- К сожалению... Пришлось ей подарить английские колготки. Не бойся, я на минутку. Сейчас обратно улечу. Есть рейс, ночной.
- Слушай, ты действительно того... - покрутил пальцем у виска Ивлев. - Пятьдесят четыре рубля сюда, столько же обратно - и не поцеловаться?
- Вот еще! - возразила она и, скинув шубу, бросилась к нему, обняв за талию. - Ты потолстел здесь.
- Это я надел все, что было. Я кусок льда.
- Растопить лед у меня энергии не хватит. Душ есть?
- Если течет горячая, есть.
- Тогда немедленно под душ, не то простудишься!
В ней проснулось нечто материнское. Он был ее сыном, великовозрастным и непрактичным.
- Скорей, скорей, - подгоняла она, стаскивая с него пальто, пиджак, рубашку, брюки. - Да не ступай на холодный кафель босиком.
Поеживаясь, он влез под шуршащие струи и зажмурил глаза. Надежда Васильевна вошла за ним следом. Водяная пыль достигала ее и садилась на волосы, на одежду. Она разглядывала Ивлева, будто ей предстояло запомнить все его пропорции и потом по памяти воспроизвести на бумаге.
Под душем, от которого клубился легкий пар, застилая тесный санузел, стоял чужой человек. Только такая дура, как она, могла почти шесть часов лететь из Европы в Азию ради того, чтобы на него взглянуть, жалкого и окоченевшего. И вот она смотрит на него - и ничего интересного, никаких чувств. Можно лететь обратно. Впрочем, ладно. Раз уж она загнала его в душ, так и быть, она будет ему матерью до конца.
Сироткина взяла на полке мочалку, намочила и обильно намылила. Она немного вытянула Ивлева из-под дождя. Он подчинился, не открывая глаз. Она стала намыливать его мочалкой, начав с головы, не щадя носа, и губ, и ушей. Ивлев был выше ее, и она встала на цыпочки, развернула его, растерев докрасна спину, снова повернула и так же сильно растерла живот. Только в одном месте, боясь сделать ему больно, она отложила мочалку, намылила руки и мыла ими, наощупь, глядя на его лицо, которое стало быстро оживать. Она подтолкнула его под душ обмыть пену и решила, что сейчас тихо выйдет, наденет шубку и поедет обратно в аэропорт. Туда добираться из города больше часа, и она может опоздать на последний рейс в Москву.
Надя повернулась уйти, но Вячеслав поймал ее за конец юбки и тянул к себе.
- Отпусти сейчас же, хулиган!
Он продолжал упрямо тянуть ее к себе.
- Пусти немедленно! Если ты не намочишь мне юбку, то уж наверняка порвешь! Запасной нету.
- Порву! - сказал он.
- Я тороплюсь! И вообще, ты меня не достоин. Пока!
- Не достоин, - согласился он и обеими руками втащил ее под душ.
Пытаясь вырваться, она ударила его сначала по руке, потом по щекам. Но было уже поздно: она промокла насквозь. Даже сапоги хлюпали. По спине, под одеждой, текла река, волосы сбились, закрыв половину лица.
- Ты что, озверел в Сибири? Отстань, дикий кабан!
Она укусила его в плечо, но Ивлев даже не прореагировал. Он опустился на колени, нащупал молнию на юбке и открыл ее. Мокрая юбка, отяжелев, рухнула вниз. Надя попыталась ударить его коленом в челюсть, рвала ему волосы, но боли он не чувствовал. Он приник к ней лицом. Надя перестала драться и держала его за волосы. Глаза у нее остановились. Она глотнула и почувствовала, что ее собственное тело ей больше не принадлежит. Он стал хозяином этого тела, не она. Кусая губы, чтобы не закричать, она глотала воду, текущую в рот.
- Все! - вдруг хрипло сказала она, будто обрадовалась освобождению.
Тело ее снова стало независимым и принадлежало ей одной. И чтобы окончательно вернуться на землю, она закрыла кран с горячей водой. Полилась ледяная. Как ошпаренный, Ивлев рванулся в сторону. Надя с трудом стянула остатки одежды, стала развешивать на батарее. Вячеслав ушел одеваться и вернулся.
- Сосед пришел, - шепотом сообщил он. - Одетый спит. Вроде пьян.
- Что же делать?
- Не обращай внимания!
- Дай твою рубашку. Все мое мокрое.
Не зажигая света, они забрались под одеяло. Надя то и дело оглядывалась на кровать в противоположном углу, где похрапывал человек.
- Он кто?
- Инженер, говорит. Вроде ничего парень.
- У тебя все ничего, спецкор ты мой! Господи! Если бы ты знал, какое счастье спиной тебя чувствовать! У меня главный орган - спина. Когда вода за шиворот потекла, думала, сознание потеряю - так было хорошо.
- Выходит, я не при чем?
Сироткина повернулась к нему, закрыла ладонью рот.
- Знаешь, я думала, после того что было в кабинете у Макарцева, все пройдет, а мне нравится. Я женщина, скажи?
- Уже почти!
- Что же будет, когда я стану настоящей женщиной? С ума сойду от счастья!
- Выдумываешь ты все!
- Конечно! - охотно согласилась Сироткина. - Скажи, почему ты со мной матом не ругаешься? Ты мужчина, это твой основной язык.
Утром разбудил их сосед. Он фырчал и плевался, умываясь. Потом вернулся в нижнем белье и стал одеваться.
- Извини, старина! Видишь, как получилось, - зевнув, сказал Ивлев.
- Бывает, чего там!
Надя предпочла сделать вид, что еще спит. Сосед понизил голос до шепота.
- Баба-то как? В порядке?
- Что к чему разбирается, - похвалил Ивлев.
Осторожно проведя руку под одеялом вниз, Надя так сжала ему это самое "разбирается", что Ивлев ойкнул.
- Ты чего? - спросил парень.
- Язык прикусил, - ответил Вячеслав.
Надежда хихикнула.
- Девушка, а у вас подруги нет?
- Есть, - охотно ответила Надя, приподняв голову из-под одеяла. - Но она с убеждениями.
- С какими, если не секрет?
- Не секрет, наоборот: сперва - в загс.
- Не подойдет, - сказал парень. - Ну, я ушел. До вечера!
- Счастливо поработать, - Слава помахал ему рукой.
- И тебе того же!
Надя вылезла из-под одеяла и слонялась голая по комнате.
- Скажи, а ты меня не ревнуешь к Сашке Какабадзе?
- Нет!
- Почему? - она обиделась. - Я, между прочим, с ним в театр ходила.
- На здоровье!
- Ты странный! Ну хоть бы сделал вид, что ревнуешь.
Она подошла к окну, отодвинула штору, открыла ивлевский блокнот и стала пролистывать.
- Слушай, почему тут, в Новосибирске, люди такие злые?
- В Москве добрее?
Она стала читать из блокнота вслух:
"Для меня журналист есть высший идеал человека и благороднейшее существо. Впрочем, если обстоятельства заставят отправиться в места отдаленнейшие и бросить журналистику, то тут и плакать нечего". Кто это сказал? Ты?
- Писарев.
- Но ведь бесполезно, Славик! Твой Писарев боролся сто лет назад, и что изменилось?
- А ты? Ты чего хочешь?
- Я? Хочу, чтобы было хорошо мне и тебе. Что будет после - не все ли равно?
- Мне - нет.
- Господи, ребенок! Тому, кто понимает, что ты можешь объяснить? А кто нет - тому плевать. На тебя влияет Рап!
- Влияет! И я ему благодарен.
- Я тоже. Но будь осторожен.
Глядя на нее, он механически брился.
- Я улечу, улечу, не бойся!
Она собрала высохшую, но мятую и сморщенную свою одежду и, чтобы не являться пред очи Ивлева в таком виде, натянув все на себя, сразу надела шубу.
- В редакцию и к концу дня не доберусь - будет прогул. Да, чуть не забыла. Я ведь прилетела посоветоваться. Сын Макарцева сбил двоих насмерть.
- Ух ты! - Ивлев выключил бритву, и стало тихо. - Теперь ему будет, если не вытащат.
- А мне? С ним пила я.
Слава уставился на нее, по-бычьи выпятив глаза. Хотел еще что-то спросить, но не спросил, и Надя оценила его благородство.
- Наверно, это я виновата.
- Дуреха! Ты-то при чем?
- Они уже знают. У него нашли мой телефон на пачке сигарет. Скажу, что я его споила.
- И не вздумай трепаться!
Резко повернувшись, Надежда пошла. Возле двери она обернулась и указала пальцем на кровать соседа.
- Ночью, когда у нас спало одеяло, он нахально глазел на меня, я видела. Вызови его на дуэль!
- У тебя есть на что глазеть.
- Комплимент на его уровне. Прощай!
- Товарища Кашина можно к телефону? Валь, ты? Голос что ль изменился?
- Кто это?
- Своих не признаешь? Утерин.
- Володя! Сколько лет, сколько зим!
- Я, Валя, посоветоваться, как к другу.
- Для тебя - все!..
- Тогда слушай. Макарцев Игорь Иванович - есть у вас такой?
- Не знаешь?!
- Как не знать? Жена его говорила: "Вы знаете, кто мой муж?!"
- В чем дело-то?
- Дело?.. Да сынок их у меня подследственный. Что молчишь? Вот и звоню тебе по дружбе. С одной стороны, чтобы тебя подготовить, с другой - чтобы самому не вляпаться. Зачем мне лезть на рожон? У тебя свое начальство, у меня - свое. Но есть ведь еще и общее, так? Куда оно повернет - к нашему или к вашему?
- Трудный вопрос, Утерин. Надо обмозговать. Думаю, нужно прежде всего своему подчиняться. Сверху твое начальство поправят, если надо. Тогда ты опять ему подчинишься. Держи меня в курсе, а я тебя, правильно?
Положив трубку, Кашин некоторое время сидел, вперив взгляд в аквариум. Борю Макарцева он видел два раза, когда завозил домой Игорю Ивановичу срочные бумаги, которые тот забывал подписать перед отъездом за границу. Парень был как парень, ничего подозрительного. Как же теперь будет складываться ситуация? В любом случае Ягубов должен быть срочно поставлен в известность именно им, Кашиным.
Ягубов что-то листал, слушал не очень внимательно, но при словах "двоих насмерть" встал и приподнялся на цыпочки, покачался. Брови у него сошлись на переносице.
- Вот беда-то, Валентин! Можно сказать, трагедия. Что за это, не выяснял?
- До пятнадцати.
- Ох... Трагедия для всего коллектива редакции. Ты кому об этом говорил?
- Никому! Как из МУРа друг позвонил, прямо к вам.
- Одобряю! Не будем бить по воде, чтобы круги разбегались.
- Понял, Степан Трофимыч.
Оставшись один, Ягубов почесал подбородок и подошел к окну. Он приблизил лицо к стеклу - из форточки проникал холод и помогал успокоиться. То, что произошло, нельзя было предвидеть. Не везет! Эх, как не везет Игорю Иванычу! И с инфарктом, и с ребенком! Остается надеяться, что наверху это так и поймут.
С другой стороны, ведь будут и люди менее сентиментальные, которые решат, что предвидеть было можно. Кандидат в члены ЦК мог серьезнее отнестись к воспитанию сына. Он давно от рук отбился, Игорь Иванович сам не раз жаловался. Беда бедой, вина виной. И тогда в Большом доме посмотрят на ситуацию по-иному.
Инфаркт? Не хочется думать, но будем объективны: образ жизни Игоря Ивановича не был идеальным. Физзарядку, говорил, он всю жизнь собирался делать. А после как-то сказал, что станет ее делать, когда отвезут его на Новодевичье кладбище: будет вставать пораньше, когда нет экскурсий, и бегать вокруг собственной могилы. Учитывая напряженность партийной работы, отсутствие крепкого здоровья - существенный недостаток. Такой работник может быть заменен с пользой для дела.
Станут смотреть, распространялся ли макарцевский стиль на коллектив. И придется честно сказать: есть разболтанность, отсутствие оперативности, расшатана дисциплина. В таких условиях и политическая бдительность усыплена. Где есть сырость, там будет плесень. Сегодня это беспокоит его, Ягубова, завтра - горком, послезавтра заговорят в Большом доме. Случай с сыном Макарцева - тревожный сигнал, и мы ошибемся, если не сделаем оргвыводов. Это будет и в интересах самого Игоря Ивановича.
В то время, когда Зинаида Андреевна выходила из проходной МУРа, Раппопорт проснулся. Он проснулся на два часа раньше, чем обычно, долго стонал, сопел и кряхтел, пока поднялся. Поднявшись, полчаса бродил полуодетый по комнате и кухне, бурчал под нос, что эта власть не дает ему покоя даже во сне. При всем при том он приплелся в редакцию на полтора часа раньше обычного.
Здание "Трудовой правды" было построено в начале тридцатых годов, когда еще существовал в московской архитектуре конструктивизм и влияние Корбюзье. Поэтому спустя треть века дом выглядел современнее, чем корпуса послевоенного сталинского барокко. Сперва Раппопорт собирался сразу взять у вахтерши внизу ключ от приемной редактора. За взятый ключ надо было расписаться в журнале. Конечно, можно было вписать любую фамилию, но вахтер мог позже вспомнить - это в планы Якова Марковича не входило. Поэтому он просто глянул на часы, поднялся к себе и стал ждать.
- Уже сидишь? Смотрю - не запёрто. Убирать иль не надо?
Маша, грузная баба в черном халате, приспущенных чулках в резиночку и мужских ботинках, ожидая ответа, стояла в дверях с ведром и тряпкой. Сотрудники редакции были уверены, что уборщица больше пачкает, чем убирает, и звали ее не иначе как тетя Мараша. Происхождение клички было связано с термином "марашка"1.
- Убрать, обязательно убрать, тетя Мараша, - сказал Яков Маркович. - У меня тут грязи полно!
- Пили, небось, опять? Бутылки есть? Погодите, сообщу на вас!
Регулярная выручка от собранных бутылок была серьезным довеском к скромной зарплате Маши, и, ворча, что люди пьют, она хотела бы, чтобы пили больше.
- Может, и есть, поищи, - подыграл Раппопорт. - Я уйду, мешать не буду.
Лифт поднял его в коридор, где была приемная редактора. Дверь в приемную стояла открытой. Сперва уборщица проходила по всем коридорам со связкой ключей, отворяла все двери редакции (кроме опечатанных, конечно), опорожняла мусорные корзины, ссыпая их содержимое в большие бумажные мешки из-под почтовой корреспонденции, и только потом мокрой тряпкой, намотанной на щетку, протирала паркетные полы. Паркет от этого был грязно-серого цвета, трескался, но Маше протирать было удобнее, чем натирать. Опечатанные комнаты она убирала днем, в присутствии ответственных лиц.
Оглянувшись, Яков Маркович вошел в приемную. В ней было непривычно тихо. Стулья и кресла, расставленные вдоль стен для посетителей, пустовали, молчали телефоны. Уродливо торчал желтый тамбур с дверью, обитой темно-красным дерматином: на двери - черная стеклянная планка с надписью: "Макарцев Игорь Иванович".
Не теряя времени, Тавров отворил в столе Локотковой дверцу левой тумбочки, которая не запиралась. В тумбочке верхние ящики были заполнены пачками бумаги, бланков, конвертов. В нижнем ящике стояли туфли Анны Семеновны, в которые она переобувалась утром, мыльница, ножницы, отвертка, флакончик с лаком для ногтей, крем для рук, пачка чаю. Позади всего этого, под старым журналом мод "Силуэт", лежала коробочка скрепок. Яков Маркович выдвинул пальцем коробку. Вместо скрепок в ней (и об этом знали все сотрудники редакции, которым приходилось дежурить) лежал ключ. Кабинет Маша убирала уже при Анне Семеновне.
Шторы в кабинете Макарцева были задернуты, и стоял полумрак. Яков Маркович медленно обошел вокруг большой редакторский стол и сел в кресло. Он выдвинул средний ящик, заглянул в глубину, стал осторожно приподнимать бумаги. Серой папки не находилось. Тавров выдвинул ящик до конца, положил на колени, начал все перерывать более тщательно. Папки, которую он держал собственными руками в этом же кабинете в присутствии Макарцева, ни в конверте, ни без оного сейчас не было.
Раппопорт приподнял бумаги на столе, осмотрел содержимое боковых ящиков, тоже не запертых. Папка отсутствовала и здесь. И не хочешь ворчать, а приходится: обстоятельства вынуждают. Опытный зек чувствовал, что больше оставаться в кабинете нельзя. Он огляделся, не оставил ли следов, запер кабинет, положил на место ключ, осторожно выглянул в коридор и, расслабившись, вялой походкой пошел к лифту. Лифт был занят, поднимался, остановился на этаже. Чтобы не столкнуться с выходящим, Тавров забрался по лестнице вверх на несколько ступенек. Из лифта вышла Анна Семеновна и торопливой походкой засеменила к приемной. Дождавшись, пока она скроется, Яков Маркович ввалился в лифт и поехал к себе. Маша кончила уборку и шла по коридору, волоча швабру и запирая одну за другой двери.
- Мою не закрывай, тетя Мараша! - крикнул он.
Она молча побрела дальше, громыхая большими ботинками.
В середине дня Анна Семеновна перебегала по редакции от двери к двери. Каждому встреченному и каждому сидящему она протягивала ручку и список:
- В шестнадцать ноль-ноль совещание у Ягубова. Явка строго обязательна! Расписывайтесь.
Схватив лист, она бежала дальше. Раньше на совещания так никого не собирали. И дело вовсе не в том, что ты карьерист, мчишься по первому звонку, садишься и смотришь, кто опоздал, кто обошел тебя, уже сидит ближе к руководству и проявляет активность. Все спешили: ведь твое положение в редакции зависит от того, насколько ты информирован. Чем больше знаешь о том, что происходит, тем больше твоя власть. Кого ругали? Кто погорел? Кого похвалят? Как без литургии неполон христианский обряд, так без совещаний нет партийной газеты.
- Под расписку? - спрашивали Анечку. - В чем дело, не знаете?
- Понятия не имею!
- Может, с Макарцевым что?
- Нет, уж я бы знала!
- Может, о сыне его хотят объявить?
Весть о сыне Макарцева еще с утра облетела редакцию и была обсосана до косточек. Расписавшиеся терялись в догадках, отменяли встречи, переносили междугородние переговоры. Те, кто собирался смыться, переигрывали планы. Локоткова тем временем открывала следующую дверь:
- В шестнадцать ноль-ноль. Распишитесь.
- Ради вас, Анечка, - сказал Раппопорт, - я подпишу все что угодно.
- Ox, Яков Маркыч, вы все шутите!
Ивлев прилетел и позвонил Раппопорту, когда до совещания оставалось полчаса.
- Статья для вас готова.
- Догадываюсь. Когда появитесь?
- Яков Маркыч, вы мне предлагали ключи.
- Намек понял. Хоть сейчас.
- Тогда я сажусь в такси.
- Отлично. Только учтите: тут скоро совещание. Ягубов затягивает гаечки. Так что вам, Славик, надо или явиться, или считаться еще в командировке. Я выйду на улицу - остановите такси шагах в двадцати от подъезда.
Когда, отдав ключи, он вернулся в редакцию, народ уже двигался к приемной. Анечка металась, носила стулья из кабинета Игоря Ивановича в кабинет Степана Трофимовича. У дверей толпились сотрудники. Ягубов возвышался за столом, на новой дерматиновой подушке, перед самым совещанием принесенной Кашиным. Он красиво курил и время от времени двумя пальцами, держащими сигарету, и второй рукой указывал на свободные места, где можно потесниться.
- Почему не в зале? - осторожно спросил кто-то. - Тесно ведь...
- Рабочее, деловое совещание, - объяснил Степан Трофимович, ловко перекатив сигарету по губе из одного угла рта в другой. - В тесноте, да не в обиде. Верно я говорю, Яков Маркыч?
Раппопорт в это время стоял в дверях, держа в руках очки и ища плохими своими глазами свободное место.
- Садитесь вот сюда! - показал Ягубов. - Это место просил забронировать Полищук, но поскольку наш ответственный секретарь безответственно опаздывает, мы его бронь снимаем...
Сидящие заулыбались. Полищуку пришлось скромно присесть на край стула возле двери. Ягубов постучал карандашом по столу.
- Что ж, будем начинать? - спросил он и, приняв стихнувший гул за одобрение, распорядился. - Анна Семеновна, закройте, пожалуйста, двери и проследите, чтобы за дверью никаких посторонних не было. Так вот, товарищи! - он погасил сигарету. - Не будем сегодня говорить высоких фраз о том, что происходит у нас в стране. Все мы живем ради высоких целей. Давайте сегодня говорить по-деловому о том, что нам мешает, что тормозит наш путь к вершинам, которые теперь близки, как никогда.
"Опять близки?" - в испуге подумал Яков Маркович.
При этом он кивнул Ягубову в знак одобрения и засопел.
- Думаю, вы согласитесь со мной, - продолжал Степан Трофимович, - что наша газета должна не только смело говорить о хорошем, но и смело критиковать недостатки. Разумеется, ни то, ни другое нельзя делать без чувства ответственности. Мы служим партии и будем вести войну не только с вредными нам идеями, но и вредными фактами, если они мешают идти вперед. Ведь когда газета выходит, печатное слово тоже становится историческим фактом!
"Он мой единомышленник, - думал Раппопорт. - Почему же я его недолюбливал? Может быть, потому, что он говорит это слишком серьезно?"
- Вы сами знаете, - сказал Ягубов, - чем больше мы с вами становимся творцами исторических фактов, тем ближе светлые вершины.
"А он альпинист! - снова подумал Тавров. - И тянет нас, всех заставит карабкаться, ничего не попишешь. Вернее, попишешь, но уже на вершине".
Яков Маркович опять кивнул заместителю редактора в знак солидарности с его прогрессивными мыслями.
- В последнее время, - продолжал между тем Ягубов, - из отделов в секретариат поступают статьи, которые приходится возвращать. Разве самим отделам не пора понять уровень новых требований? Давайте подойдем к вопросу диалектически, по-государственному. Разве партийные органы не знают о недостатках? Знают! Стоит ли писать о временных трудностях, когда всем ясно, что эти трудности будут преодолены? Стоит ли вообще писать о недостатках, если в скором времени они станут далеким прошлым?!
"Недостатков стало так много, что не видно достоинств".
При этой своей мысли Яков Маркович отрицательно качнул головой, соглашаясь с Ягубовым, что писать о недостатках не имеет никакого смысла.
- Ну, а если необходимо поставить принципиальный вопрос, - у коммуниста должно быть развито чувство предвидения: что скажут наверху? Давайте говорить реально. У нас с вами два хозяина - Большой дом и читатель. Но ведь читатель нас с работы не снимет!
Яков Маркович заморгал глазами, снял очки и, закрыв глаза, стал протирать стекла. "Как умно и точно говорит замредактора! Я его недооценивал. Неужели он умней меня? Хитрей, это точно. Ведь при Макарцеве был тише воды, ниже травы. И вот расцвел. Как быстро растут люди в нашей стране!"
- Будем откровенны, - улыбнулся Степан Трофимович. - Иногда мы хотим поговорить о недостатках в той или иной сфере, но для того, чтобы сделать материал проходимее, начинаем с достоинств. В Большом доме мне показали публикацию английского журналиста. Он пишет, что статьи в советской печати надо начинать читать с того места, где встречается слово "однако". Не будем потрафлять вкусу буржуазной прессы. Слово "однако" прошу не употреблять.
- А слово "но" - можно? - спросили сзади очень тихо.
Ягубов расслышал.
- "Но" можно, - ответил он. - Вообще, я думаю, такого рода шутки неуместны. Сегодня мне звонили по поводу рецензии на спектакль. Мы его покритиковали, а его смотрели товарищи из Большого дома, и пьеса понравилась. Я вызвал редактора отдела: "С кем согласовывали?" Оказывается, ни с кем. Ведь всегда есть где и с кем согласовать заранее.
- Всё согласовывать? - спросил Алексеев.
- Если хотите работать без ошибок, - всё!
- С кем?
- Подумайте - и всегда найдете с кем. Если трудно, вместе посоветуемся. Пресса может быть подлинным оружием только в сильных руках. Допустим, позиция автора вам не годна - не мне вас учить, что делать. Сперва вы ему объясняете, что статья дельная, но в ней нужно убрать выводы, которые умный читатель и без подсказки поймет. Автор перерабатывает. Затем вы просите смягчить название и начало, чтобы не было слишком в лоб. Потом немного изменить середину, чтобы статья выражала не только частное мнение, но и мнение газеты. Позиция автора стала более партийной. Теперь вы поручаете опытному правщику дотянуть ее. И мы можем быть спокойны, и у автора не возникнет неприятностей. Шатания, намеки - вещи опасные. К чему привели послабления в чехословацкой прессе? Мы все, конечно, любим Игоря Иваныча, но он, мне кажется, приуменьшал опасность аполитичной критики. К тому же ситуация за время его отсутствия изменилась. В частности, будем давать меньше литературы и искусства, меньше спорта и больше пропагандистских материалов. Зачем нам, к примеру, занимать газетную площадь кроссвордами?
- Это, как спорт, - для увеличения подписки, - сказали Ягубову.
- Пятьдесят процентов почты - решение кроссвордов, - сказал Полищук.
- Простите, - Степан Трофимович извинился тоном обвинителя. - Позволю себе не согласиться. Спорт нужен для обороны страны. А кроссворды? Надо воспитывать вкус читателя, не идти на поводу. Да если на месте кроссворда будет стоять боевая статья о соцсоревновании - конечно, сделанная с огоньком, - читатель нам скажет только спасибо.
- Верно! - вслух сказал Тавров, подумав при этом: "Хотя слово "однако" запрещено, Ягубов сунулся, однако, не туда. Это его первый промах".
Кроссворды печатались по субботам с фамилиями трех читателей, первыми приславшими решение предыдущего. Содержание кроссвордов было идейно выдержано. Готовили кроссворды, выбирая их из обширной читательской почты, трое стареньких большевиков из "стола добрых дел и советов", существовавшего при газете на общественных началах.
О том, что кроссворды пользуются популярностью, свидетельствовали, в частности, ошибки, иногда в них проскакивавшие. Читатели требовали опровержения, грозили сообщить в ЦК. Трудно представить, что было бы, если б в одну прекрасную субботу кроссворд не появился.
"Этот промах свидетельствует, что вы недостаточно знаете газету, Степан Трофимыч, - думал Раппопорт. - Кажется, я вас переоценил. Вы не понимаете, что никаких реформ провести у нас не удастся, потому что мы лишь заводь одного большого болота. Но по неопытности и в поспешности рвения недолго и шею сломать".
- Я уже дал распоряжение секретариату, - продолжал Ягубов, - победителей в решении кроссвордов не печатать. Мало ли кто окажется победителем?! Вы это взяли на заметку, Полищук?
- Взял! - отозвался ответсекретарь.
- Вот и хорошо! - похвалил Ягубов. - Теперь я хотел бы перейти к оргвопросам и трудовой дисциплине. Речь идет, если хотите, о партийности в жизни и быту. Я бы не хотел никого упрекать конкретно, полагаю, что все сотрудники - люди сознательные. Но всем предстоит мобилизоваться.
В кабинете и без того было тихо, теперь тишина сгустилась, стала угрюмее.
"Будет война с Китаем", - подумал Яков Маркович.
- Наша задача - привлекать для газеты ярких, интересных авторов. Но, бывает, самотеком приходят неизвестные люди, никем не рекомендованные. Некоторые из них даже печатаются на первой полосе! Скажем, в отделе комвоспитания подвизается некий Закаморный. Это ученый-неудачник, исключенный из партии, фактически - тунеядец, проживающий в Москве без прописки. Не слишком ли мы с вами сердобольны, Яков Маркыч?
- Чуть-чуть есть, - уныло усмехнулся Раппопорт.
- Но ведь нам эта сердобольность боком выйдет!.. Знать авторов - просить их заполнить анкеты и лично проверить, кто где работает, на каком счету - наша прямая обязанность. Есть утвержденный порядок, сколько процентов рабочих, сколько колхозников, сколько партийных работников должны у нас выступить в течение месяца. Им следует начислять шестьдесят процентов гонорара. Штатным сотрудникам, которые пишут их статьи, получать за это деньги нескромно...
"Эх-е-хе, - засопел Тавров, - вот и еще рискованный шаг! Да если перестать платить за негритянскую работу, кто же станет писать все это дерьмо?! Ox, Ягубов, Ягубов! Опять перегибаете!"
- Кстати, о сердобольности, - Степан Трофимович поднял палец. - Партбюро готовит отчет "стола добрых дел и советов". Не скрою, у нас есть намерение удалить этот придаток редакции. Для удовлетворения жалоб и заявлений трудящихся есть советские и хозяйственные органы. Газета должна выполнять свою основную функцию...
"Опять промах! Уже третий, - подумал с тревогой Яков Маркович. - Но теперь меня не проведешь. Уверен, что и этот вопрос уже получил добро где надо".
- Относительно "стола добрых дел", - продолжал Ягубов, - мы уже вентилировали вопрос у руководства. Нас поддержат. Зачем посторонним лицам, да еще неопрятно одетым, проникать в помещение редакции?
"Стол добрых дел" был детищем Макарцева. В нем работали восемь пожилых юристов, все пенсионеры с солидным партийным стажем. Сюда шел поток посетителей с жалобами и заявлениями, с просьбами помочь. Разбирая эти жалобы, юристы находили темы для выступлений газеты, поднимая престиж "Трудовой правды" в местных органах власти. К юристам попадал разный люд, в том числе много амнистированных, но не реабилитированных, не могущих из-за этого устроиться на работу, немало оборванных (Ягубов был прав) старух и стариков, хлопочущих о пенсии или жилплощади. Ничего не выпросив в "столе добрых дел", они пытались жаловаться на юристов, добиваясь через Локоткову приема у руководства газеты. Макарцев принимал таких людей, расспрашивал, иногда помогал. Ягубов же составил для Анны Семеновны перечень организаций, куда направлять этих посетителей, разъяснив, что он не имеет права тратить время на десятерых читателей в ущерб миллионам других.
- Валентин Афанасьич, - Ягубов повернул голову к Кашину. - Что это вы притихли в сторонке? Теперь вам слово!
Кашин поднялся, слегка смутившись, потоптался на месте раненой и с тех пор более нервной ногой, оперся руками на спинку стула, стоящего впереди.
- Значит, так, - сказал он, виновато улыбаясь. - Вопрос дисциплины, конечно, у нас имеется. Сотрудники позволяют себе приходить на службу позже положенного, уходить раньше, а то и не приходят вообще без оправдательных документов. Где их искать, когда срочно надо? Бывают случаи распития спиртных напитков. Так я говорю, Степан Трофимыч?.. На лица указывать не буду, кто захочет, догадается. С завтрашнего дня в редакции по решению администрации вводится книга ухода и прихода. Если сотрудник с утра, к примеру, на задании, он должен накануне написать куда и кем он послан, когда прибудет. Остальные утром поднимаются к Локотковой и расписываются в книге.
По кабинету Ягубова пронеслось легкое гудение и стихло.
- Дальше, - Кашин опять виновато улыбнулся. - Вводится пропускная система, и все штатные сотрудники при входе и выходе обязаны предъявлять охране служебные удостоверения. Остальные заказывают пропуска по телефону. При выходе пропуск подписывает редактор отдела, проставляя время. Штамп ставит лично секретарь Локоткова, как это принято в ряде организаций. Еще вот что. Сотрудникам предлагается навести порядок в столах, содержимое которых раз в месяц будет проверять комиссия из трех человек.
- Под руководством завредакцией Кашина, - договорил Ягубов. - Это, товарищи, тоже мера необходимая, так как некоторые забывают, что у них есть партийные документы, которые положено хранить в сейфах.
- И комнаты за собой запирайте, когда выходите, - закончил Кашин.
- Как любит повторять наш главный редактор, - улыбнулся Степан Трофимович, - порядок расширяет мысль.
- Новый порядок, - прошептал Раппопорт, но так тихо, чтобы никто не услышал.
В конце совещания Яков Маркович нервничал, незаметно поглядывая на часы. Ивлев ждет его дома и не может уйти. Возможно, ему там нескучно, но не может же семейный человек не заспешить.
Ягубов между тем оглядел всех, сделал паузу, как бы колеблясь, говорить ли о такой деликатной мелочи, однако решился:
- И еще есть просьба, товарищи. Мы с вами не на стадионе, поэтому попрошу мужчин являться на работу в пиджаках и галстуках, женщин - в более строгой одежде, чем сейчас. Я имею в виду, так сказать, длину юбок. Будем брать пример с Большого дома. Да, кстати, Кашин. Вот список для явки на это наше совещание. Проверьте, почему некоторых сотрудников нету. У нас в стране, как вы знаете, демократия, это значит, дисциплина для всех одна: и для членов редколлегии, и для тети Маши. Вывод один: усилим бдительность - к себе и другим.
- Усилим, - пробурчал Тавров, ни к кому не обращаясь, и на этот раз достаточно громко и смело.
Наконец всех отпустили. Оттолкнув двух немолодых сотрудниц, он протиснулся к двери и спустился к себе. Раппопорт бегло оглядел стол, не стал ничего убирать, вынул из шкафа и нахлобучил шляпу, обмотал шею протертым до дыр шарфом и протянул руку за пальто. Пальто на вешалке не было. Яков Маркович с удивлением оглядел вешалку, посмотрел вниз (может, упало?), заглянул за шкаф. Он даже не выругался, настолько был изумлен.
По коридору расходились с собрания. Останавливались, чтобы договорить, и скрывались за дверями.
- Коллеги! - завопил Тавров проходящим. - Не видели, кто заходил в мою комнату? Пальто мое, понимаете ли, тю-тю!
- Хорошее пальто?
- Не столько хорошее, сколько единственное.
- Я бы такое пальто не украл, - сказал Алексеев. - Если бы у меня украли, только радовался.
- Но у меня же нет другого, - растерянно моргал Яков Маркович.
- Что за день сегодня - с утра до вечера радуют новостями! - проговорил замсекретаря Езиков, вращая маленькой головкой на длинной шее. - Почему у тебя нет другого? Намекаешь на то, что гонорары все время урезают?
- Ватник, правда, есть, в котором я из лагеря вернулся.
- В ватнике тебя в ЦК не пустят.
- Как же я без пальто на холод? - приуныл Яков Маркович. - У меня ведь спина болит!
- Это она в преддверии субботника, - не унимался Езиков. - За субботник ты, Тавров, получишь премию - на нее купишь новое пальто.
- Не купит, - возразил Алексеев. - Премия - не больше пятидесяти рубчиков. Рапу ее с Лениным пополам делить надо. Идея-то субботника обоим пришла!
- Шучу я и сам, Петр Федорыч, - сказал Раппопорт. - Пальто нету!
- Больше ничего не украли? - сообразил Езиков. - Ну-ка посмотри! Они втроем вошли в комнату.
- Портфель! - крикнул Яков Маркович.
- Ну вот! А ты пальто, пальто! Что там у тебя ценного?
Обычно у Якова Марковича в портфеле всегда лежало кое-что почитать не для посторонних. Он сразу подумал об этом. Но сегодня, к счастью, ничего такого не было. Хорошо еще, папку в кабинете Макарцева он не нашел!
- Ценного? Да так... Ничего...
|
