|
- Извини, что оторвал тебя, Яков Маркыч, - Макарцев немного привстал, пожимая протяную вялую руку.
Пнув ногой дверь и брезгливо глядя вперед, Раппопорт грузно ввалился в кабинет, не произнося при этом ни слова. Он вообще был невежлив и угрюм, а в общении с вышестоящими с некоторых пор особенно это подчеркивал. Так он боролся с собственной трусостью.
- Сигарету? - предложил Макарцев, пошел и прикрыл внутреннюю дверь, оставленную открытой.
- За кого надо писать?
Макарцев закурил, усмехнувшись. Вынув из кармана конфету «Белочка», Раппопорт развернул ее, бросил фантик под кресло, сунул конфету целиком в рот и стал медленно сосать.
Все всех в редакции звали на «ты». Исключение составляли некоторые. Игорь Иванович звал на «ты» многих по старой партийной привычке, но ему говорили «вы». Яков Маркович был единственным сотрудником «Трудовой правды», кто звал редактора на «ты».
- Да ты не очень стесняйся, - сказал Раппопорт, жуя. - Или ты думаешь, я головой эти речи пишу? А там у меня мозоли. Одним подонком на трибуну больше выйдет? Ну и что? Трибуна дубовая, выдержит. Она и не такое слышала!.. Вот если бы порядочному человеку доклад написать, я бы, наверно, отказался.
- Почему? - простодушно поинтересовался Макарцев.
- Порядочный сам скажет, что думает. Но таких не осталось.
Услышав это от кого-нибудь другого, Макарцев, возможно, прореагировал бы. Но Яков Маркович равнодушно констатировал очевидный факт. Разозлиться было бы глупее, чем промолчать. И редактор, отнеся сказанное к неизбежным недостаткам собеседника, только махнул рукой.
- Разговор есть.
- Хороший или плохой?
Раппопорт всегда нервничал, если ожидание затягивалось, и спешил узнать финал. Он все еще сопел: запыхался, пока поднялся по лестнице. Лифта на средних этажах никогда не дождешься. Он сел в кресло и тупо смотрел своими катастрофически слабыми, навыкате, глазами, увеличенными толстыми стеклами очков, в стену, мимо Макарцева, понимая, что хорошего все равно не будет, а от плохого не скроешься.
Макарцев разглядывал Раппопорта, будто давно не видел. Лицо у него было всмятку. Морщины избороздили кожу даже там, где могли и не быть. Под глазами мешки, длинный нос, нависающий над ртом, плохо выбритые щеки и вокруг гигантской лысины остатки серых волос, не стриженные после смерти жены ни разу. Раппопорт не переносил парикмахерских. Ася сама его иногда сажала на кухне на табурет и подравнивала. Сутулился Яков Маркович так, что казался горбатым. Пиджак промежуточного цвета, весь в перхоти на плечах и спине, он никогда не застегивал, и полы свисали вниз, прикрывая широченные брюки. Когда тело двигалось, полы развевались, закрывая руки. Что-то было в нем от потрепанного и больного орла с обломанными крыльями, который летать уже не мог и потому был выпущен в зоопарке гулять на свободе.
Игорь Иванович хотел сразу начать с папки, но сперва заговорил о другом, чтобы Тавров не понял, что вопрос для Макарцева жизненно важен.
- Что там с Катуковым? Уладилось?
Собеседник пожал плечами. Незадолго до Дня Советской армии в комнату Раппопорта вошел, печатая шаг, офицер, отдал честь и спросил:
- Вы - заведующий отделом коммунистического воспитания?
- Что вам угодно?
- Вот воспоминания маршала бронетанковых войск Катукова. Напечатайте их 23 февраля.
Адъютант положил на стол рукопись и, отсалютовав, удалился. У Якова Марковича лежали горы воспоминаний о войне. Все маршалы, генералы и даже мелкие чины хотели остаться в истории. Все мемуары были похожи друг на друга. Сверху, не читая, Раппопорт швырнул и мемуары маршала Катукова. Когда ко Дню армии не оказалось подходящей статьи, Тавров взял из стопы то, что лежало сверху и, сделав резекцию, то есть сократив в пять раз, заслал в набор. Ответственный секретарь Полищук удивился:
- Катукова? Да вы что, Яков Маркыч! Цензура не пропустит. Он же психически больной после автомобильной катастрофы. Знаете, какую ему должность придумали? Военный инспектор - советник группы генеральных инспекторов Министерства обороны. Веселая компания выживших из ума маршалов.
Пришлось Раппопорту подготовить другие воспоминания. Но 23 февраля утром дверь открылась, и перед Яковом Марковичем предстал офицер. Он отдал честь, щелкнув каблуками, и гаркнул:
- Сейчас к вам войдет маршал бронетанковых войск Катуков.
И офицер встал по стойке смирно, приветствуя входящего в дверь маршала.
- Это Раппопортов? - уточнил маршал у своего адъютанта.
- Так точно, - доложил офицер.
- Товарищ Раппопортов! - Катуков навалился на стол огромной грудью, увешанной орденами. - Почему не напечатана моя статья?
Стоит маршалу вынуть пистолет и выстрелить, и некому будет вечером покормить кошек, с нетерпением ожидающих возвращения Якова Марковича.
- Видите ли, - стал искать выход он. - Ваши впечатляющие мемуары были уже готовы к печати, вот гранки, но...
- Что - но? - рука маршала потянулась к кобуре, или это только показалось завотделом комвос.
- Но... руководство газеты решило... что воспоминания столь интересны, что... их оставили на день Победы, девятое мая. Это же еще почетнее!
- Ладно. Но учтите: если девятого мая статьи не будет, я введу сюда танки!
Маршал повернулся через левое плечо и, печатая шаг, вышел в сопровождении адъютанта.
- Как думаешь, Тавров, будет он жаловаться? - спросил теперь Макарцев, не получив ответа.
- До девятого мая не будет. Я же пообещал.
- Вот и правильно. Там видно будет.
Игорь Иванович опять замолчал и подумал, что Яков Маркович истолкует это молчание не иначе как дань бюрократической привычке. Подчиненный чувствует унижение, ждет, что ты будешь его прорабатывать или дашь поручение, которое и давать-то противно, а уж делать - просто тошнота. И редактор решил похвалить, сказать приятное.
- Ты не обратил внимания: у нас в редакции распространилась необязательность? Говорим «сделаю», тут же забываем. Распоряжения спускаются на тормозах, поручения не выполняются, сроки срывают, это уж как факт! Прямо болезнь! Единственный деловой человек с чувством ответственности, умеющий работать оперативно, - это Тавров.
Раппопорт медленно перевел взгляд со стены на редактора.
- Ты что, собираешься меня уволить?
- С чего ты взял?
- Тогда у тебя личные неприятности. Чего бы тебе иначе самому звонить мне по телефону да извиняться, что оторвал.
- Телепат ты, Яков Маркыч!
- Я просто апартаид.
- То есть?
- Партийный еврей.
- Жаль, что я понимаю только по-русски.
- Чепуха! Разве мы выпускаем газету на русском языке?
- А на каком?
- На партийном. Говори дело, не тяни.
Опять Игорь Иванович заколебался. Ну почему он меня так презирает, ведь я же ему делал только хорошее! Он очень изменился. Был журналистом первоклассным, умел живо подать любую скучную, но важную для руководства тему. Был интересным собеседником, Макарцев до сих пор помнил рассказы о лагерях, в которых Раппопорту пришлось, к сожалению, посидеть. Но постепенно юмор его становился все более желчным, журналистский талант упал до откровенной халтуры. Тавров растлевал всю редакционную молодежь. Сам ни во что не верил и потешался над теми, у кого не было такого подхода, как у него. Реплики Раппопорта, брошенные вскользь, не раз пугали редактора. Конечно, это шелуха, отголоски пережитого, в душе Тавров - коммунист настоящий. Но надо все же думать, что говоришь! Первым встречным он рассказывает жуткие анекдоты. И обиднее всего, сам насмехается над своими статьями. Он и Макарцеву не раз приводил цитаты из старых высказываний нынешних руководителей, которые теперь звучат так, что лучше не вспоминать.
Макарцеву приходила мысль: не избавиться ли от греха подальше от Таврова? Но хваля его за деловитость, редактор не кривил душой. Макарцев знал: когда выдвигается какой-нибудь вопрос на партбюро, Тавров, не колеблясь, поддерживает линию редактора, в отличие от тех журналистов, которым ничего не стоит уволиться. Больше того, именно благодаря циничности он безотказен. Что в нем еще оставалось, так это порядочность в том конкретном преломлении, из-за которого и решил он получить совет именно Раппопорта.
- Яков Маркыч, хочу посоветоваться под партийное слово, что между нами.
Раппопорт и бровью не повел. Он продолжал смотреть мимо, в неизвестную точку на стене. Макарцев тоже туда глянул, но ничего не увидел.
- Чего молчишь? Даешь слово?
Плечи Таврова чуть поднялись вверх и опустились.
- Зачем? А дав, я не могу также продать тебя? Решил - говори. Раздумал - я уйду.
- Нет, все-таки дай слово коммуниста!
- Ладно, - Яков Маркович причмокнул губами. - Возьми.
Отступать было поздно, и Макарцев подробно изложил ему историю с серой папкой и свои подозрения.
- И все?
Опять возникла нелепая пауза.
- Что же, не считаешь это серьезным?
Раппопорт немного посопел.
- Ну откуда я знаю, - наконец выдавил он, - серьезно это или нет? Спроси там! Или боишься?
- Там, там! А если бы тебе подложили?
- Мне? Смотря что! Дай-ка взглянуть.
Поколебавшись, Игорь Иванович открыл сейф и вытащил папку. Яков Маркович раскрыл ее на коленях, бегло глянул на заглавие, отогнул большим пальцем первую страницу, прочитал имена Джиласа, Оруэлла, Солженицына. Макарцев смотрел на него и терпеливо ждал. Лицо Раппопорта ничего не выражало. Он перелистал еще с полсотни страниц и снова углубился в текст. Засопел, хмыкнул.
- Что там?
- М-м-м, - помычав, Тавров вдруг прочитал вслух: «Кто скажет мне, до чего может дойти общество, в основе которого нет человеческого достоинства?»
- Видишь? - воскликнул Макарцев. - Я тебе что говорил?!
Яков Маркович захлопнул папку, аккуратно связал тесемочки и протянул назад.
- Ты ее тоже держал?
- Нет! - отрезал Тавров. - За слово «держал», которое можно истолковать как «хранение», - до семи лет.
- Знаю!
- За слово «тоже» добавят нам с тобой строгий режим - групповое дело. И еще по рогам - пять.
- Как - по рогам?
- Не будешь иметь права выбирать депутата Макарцева в Верховный Совет. Мне-то чихать! Ну, вернусь в зону, потеряв две сотни зарплаты, на которые все равно ничего не купить! А вот тебе...
- Хорошо, Тавров, допустим, мне действительно больше терять. Как бы ты поступил на моем месте?
- На твоем? - Раппопорт захохотал. - Но ты все равно так не сделаешь!
- Сделаю, скажи!
- У тебя есть друг? Ну, редактор какой-нибудь газетенки?
- Есть, и не один.
- Так вот. Поезжай к нему, поговори о чем-нибудь, и уходя, случайно забудь папку на столе.
- Шутишь! - разозлился Макарцев. - А я серьезно. Выходит, сидел, да мудрости не набрался.
- Посмотрю, чего ты наберешься, посидев с мое!
- Я? - глаза у Макарцева стали злыми.
- Ладно! - смягчился Раппопорт. - Все просто: отдай папку мне.
- Тебе?
- Конечно! В случае чего я признаюсь, что без разрешения взял в кабинете почитать. А ты ее в глаза не видел!
Макарцев изучающе смотрел на Якова Марковича, пытаясь понять степень серьезности предложения на этот раз.
- И не боишься?
- В третий-то раз меня, авось, не посадят.
- Чушь! - произнес редактор, понимая, что его согласие, очень удобное, неприемлемо. - Исключено!
- Пожалуй, ты прав, - согласился Раппопорт. - Все равно это распространение антисоветской литературы через твой кабинет, та же семидесятая статья. Ты, Макарцев, лучше, чем я думал.
- Неужели? - усмехнулся тот, польщенный.
- Серьезно! Ведь я редко кого хвалю. Только ты всегда боишься: вдруг подумают, что ты и в самом деле лучше, чем ты есть. Ты в положении собаки в известной загадке.
- Какой?
- Как заставить собаку съесть горчицу? Если дать - она есть не станет. А если помазать ей горчицей зад, слижет без остатка. Слизывай!
- Если так, - нахохлился Макарцев, - то правильно делают, что этих мазателей горчицей сажают.
- Вон как запел! Речь-то о собаках. Люди - любят лизать горчицу. Ты что ли будешь решать, что им есть и от чего воздерживаться? Кто хочет горчицы - того, значит, сажай! Сейчас стесняются. Но погоди! Вот-вот начнется новый культ, и тогда...
- Постой-ка! Почему начнется?
- Культы у нас всегда начинаются на крови. Культ Ленина - после гражданской войны. Сталина - после уничтожения кулачества, второй цикл - после войны. Кукурузника - после подавления танками Венгрии. Нынешнего...
- Думаешь - после Чехословакии?
- Само собой!
- Тогда можешь считать, что культ начался, - нахмурился Макарцев. - Размер фотографий рекомендовали увеличить и давать их чаще.
- Понятно! Я все думаю: чего тебе, Макарцев, не хватает, чтобы стать настоящим тиранозавром? Не любишь крови? Чепуха, полюбишь, когда понадобится. Они все из глухомани - во владыки мира, ты - интеллигент, петербуржец? Нет, и не такие курвились! Ты не антисемит? Неантисемиты делятся на две категории. Одни не замечают, еврей или нет, другие ждут погромов, чтобы помочь евреям. Ни к той, ни к другой категории тебя не причислишь, поскольку ты ответработник. Если партия прикажет - станешь и антисемитом.
- Я?! Да я ни одного еврея не уволил!
- Не кипятись. А сколько взял?.. Считаешь себя на девяносто процентов честным? Но это значит, ты лжив на все сто!
- Чего ж мне, по-твоему, не хватает, Тавров?
- Если догадаюсь, срочно сообщу. Ты успеешь: тиранозавры миллион лет вымирают.
- Ладно, не будем об этом, - кисло улыбаясь, прервал его Макарцев. - Думаю, все же из ЦК виднее, чем снизу. Оттуда на многое смотришь иначе. И не так все просто. Давай лучше думать о конкретных вопросах жизни.
- Конкретные вопросы? Игра!
- Но большая игра, Тавров! И пока такие правила игры, будем играть по этим правилам. Правила изменятся, будем играть иначе.
- Кто же, по-твоему, должен изменять правила?
- Видишь ли, что касается меня, то я, между нами говоря, готов проводить любую демократизацию и зайти как угодно далеко. Но пусть мне позвонят и скажут, что это можно. И хватит об этом. Лучше скажи, что делать сейчас?
Он и раньше чувствовал: Яков Маркович презирает его. Утешало только то обстоятельство, что Раппопорт презирает всех, в том числе и себя.
- Слушай, Тавров! Что, если мне просто сделать вид, будто я папку не заметил?
- Не поверят.
- Сам знаешь, каково на крючке. Ты просто обязан уметь поступать в подобных случаях!
- Вот пристал, ей-Богу! Ну ладно, скажу, чтобы отпустил. А то работы много. Не мудри, сделай просто. Значит, так...
И в нескольких словах Раппопорт растолковал редактору, что тот должен сделать.
- Ведь действительно хороший ход! - обрадовался Макарцев. - Я и сам должен был сообразить. Ай да Тавров!
Редактор повеселел, напряжение спало. Раппопорт взялся руками за подлокотники, чтобы помочь своему немощному телу подняться. Макарцев жестом остановил его.
- Погоди еще минуту. Все не хватает времени спросить про личное. Живу, как лошадь на цирковом манеже. Как твоя жизнь? Чего одиночествуешь? Мог бы жениться. Тебе и ребенка снова еще не поздно завести. С жильем я бы помог.
- В порядке компенсации за совет? Нет уж, я-таки доживу в своей старой норе вдвоем со «Спидолой», слушать которую мне ничто не мешает, кроме глушилок. Что касается детей, то поздно.
- Да что ты корчишь из себя старика, Яков Маркыч? Я старше тебя - и то чувствую себя молодым!
- А я чувствую себя старым. Евреи вообще старятся рано. Ты русский - тебе повезло!
- Ну ладно - жены, дети... Мечта у тебя, Яков Маркыч, есть?
- Что? - переспросил Раппопорт и уставился на Макарцева, будто тот действительно стал цирковой лошадью.
- Мечта, спрашиваю, - Макарцев откинулся на спинку кресла, снял очки, плавно кинул их на стол и по-детски заморгал глазами. - Я вот последнее время мечтаю. И только об одном.
- О чем, интересно?..
- Мечтаю жить на озере, где-нибудь далеко. Чтобы дороги туда не было. Чтобы в траве стояла лодка. И туман... На крыльце крынка молока. Кто-то ее приносит каждое утро. Кто, не знаешь. Может, молодая стеснительная женщина. Принесет и сразу уходит, не догнать. Да я и не гонюсь. Главное, озеро, нет дороги.
- И туман? - уточнил Тавров.
- Да, обязательно туман. Как считаешь, реальная мечта?
- Нет. Для тебя - нереальная.
- Нереальная, - согласился Макарцев. - А знаешь, как мечтать приятно!.. Неужели ты ни о чем не мечтаешь?
- Только об одном. Чтобы не писать и не читать дерьма.
- Ну! Это уж совсем нереальная мечта!
- Совсем нереальная.
Тавров резко поднялся, будто вдруг оказался моложе, и, не глядя на редактора, вышел, оставив открытой внутреннюю дверь. Макаров потянулся, расправив затекшие части тела, и нажал кнопку. Вбежала Локоткова.
- Принесите мне большой плотный конверт. Самый большой, какой найдете в отделе писем.
Она выбежала. Он потер руки, придвинул к себе папку, развязал ее, поглядел, полистал. Взгляд его остановился вдруг на абзаце, который показался ему раньше, ночью, оскорбительным для чести его страны. Теперь он перечитал его снова. Ведь правда это, если честно, то правда. Но это ненужная правда - вот в чем дело!
Анечка появилась снова и протянула редактору белоснежный конверт с крупной надписью сверху «Трудовая правда. Орган ЦК КПСС».
- Планерка будет у вас?
Она положила на стол план очередного номера газеты, им уже утвержденный. Он взглянул на часы - до планерки оставалось десять минут.
- Конверт срочно отправить, Игорь Иваныч?
- Спасибо, не нужно. Можете идти.
Конверт вздулся, плохо закрылся, но папка влезла. Макарцев взял ручку и не очень крупно написал на конверте: «Сообщить в Комитет госбезопасности, посоветоваться о принятии мер». Надписанный конверт он взвесил, слегка подбросив, на руке. Тяжелая ноша, а выход придуман легкий! Если что - я был готов проявить инициативу. Правда, дела отрывали -более важные партийные, государственные дела. Если свои положили папку, пусть она полежит. Он, Макарцев, доносить не собирается.
Выдвинув средний ящик стола, вынул оттуда старую газету и, положив в ящик тяжелый конверт, сверху газетой прикрыл. Будто случайно позабыл сообщить о серой папке в суете.
Макарцев откинулся на спинку кресла, вдохнул как можно больше воздуха и, закрыв глаза, стал медленно его выпускать. Он где-то прочитал, что это лучший способ успокоиться. Когда вздохнул, почувствовал резкий арромат розовых духов.
- Хочу похвалить вас, месье Макарцев. Решение правильное, по истине comme il faut!
Игорь Иванович вздрогнул, открыл глаза: к нему мягкими шагами приближался маркиз де Кюстин. Он был, как прежде, элегантен. Шпага звякнула и умолкла, прижатая к боку гостя рукой с большим зеленым перстнем на мизинце.
- Это опять вы? - с изумлением и испугом спросил редактор.
Садясь на стул, Кюстин задел шпагой ножку стола. Шпага опять брякнула, и пришлось придержать ее пальцами. Маркиз поставил ее между колен и облокотился на рукоятку.
Макарцев растерялся: сейчас зайдет секретарша, увидит иностранного посетителя, и весть о нем мгновенно разнесется по редакции. Кюстин читал редакторские мысли.
- Я забеспокоился, месье, что у вас могут быть неприятности. Вы уж извините меня.
- Нет, это вы меня извините! - повысил голос Игорь Иванович, чувствуя себя в редакторском кабинете значительно более уверенно, чем прошлый раз ночью дома. - На каком основании вы, маркиз, меня преследуете? Чего вы хотите?
- Может быть, вам пришло в голову, - спросил Кюстин, - что это я подбросил вам папку?
- Вы?!
- Вот уж не стал бы я раскручивать подобные интриги, месье! Вас персонально я тогда почувствовал, потому что вы стали меня читать, приняв за современного автора. Это делает мне честь, но, увы, сто двенадцать лет назад я умер. Остается гордиться тем, что мысли мои живы.
- И вы решили меня обратить в свою веру? Убедить меня, что вы правы?
Кулаки у Игоря Ивановича непроизвольно сжались, будто он готовился к драке.
- Ни в коем случае! - успокоил его Кюстин. - Мне нечего устно добавить к тому, что я написал в 1839 году: подробности своего путешествия за прошедшие с тех пор сто с лишним лет я напрочь забыл. Спорить с таким компетентным человеком, как вы, я не в состоянии.
Маркиз потянул шпагу за рукоятку и защелкнул ее обратно.
- Зачем же тогда вы, как говорится, на меня вышли? - недоумевал Игорь Иванович.
Усмешка пробежала по губам гостя и исчезла.
- Мне подумалось, вам понадобится моя моральная поддержка. С тех пор, как вы прочитали мою книгу, здесь у вас запрещенную, мы с вами, так сказать, скованы одной цепью, даже если вы и не разделяете мои мысли. Прошлый раз я хотел сказать вам, что был бы весьма благодарен, если б вы закинули эту папку кому-нибудь из правителей государства, вы ведь туда вхожи.
- Да вы с ума сошли! Закидывайте сами, если у вас есть такие возможности.
- Вот-вот! Другого ответа я и не ожидал, - улыбнулся Кюстин. - Забудьте об этой нелепой идее. Теперь я вижу, вы поступили с таинственной папкой наилучшим образом. Если имеешь дело с полицейскими ищейками, жизненно необходимо хитрить. Ведь никогда не знаешь, чего от них ждать. Не хотел бы я стать причиной ваших неприятностей. От души желаю вам благополучия!
Шпага брякнула о паркет, маркиз де Кюстин поднялся со стула, поклонился Макарцеву, сделал несколько шагов по направлению к двери и исчез, не открывая ее.
Редактор некоторое время сидел не шевелясь и растерянно смотрел в ту точку, где испарился непрошенный французский гость.
К двенадцати тридцати просторный кабинет главного редактора стал заполняться редакторами отделов, членами редколлегии, сотрудниками секретариата. Входили по одному и по двое. Кто не виделся, здоровались, вполголоса переговаривались, рассаживались на любимые места. Макарцев бегло просматривал план завтрашнего номера, отмечая на полях опорные пункты, в которых необходимы коррективы. Настроение его поднялось, растерянности как не бывало. Просмотрев, он отложил план и весело поглядывал на сотрудников, ожидая, пока соберутся все.
Появился замредактора Ягубов. Он со всеми вежливо поздоровался и, положив перед Игорем Ивановичем переработанный сводный план газеты для ЦК, сел неподалеку от главного. Вбежал неврастеничный, с прыщавым лицом, редактор отдела иллюстраций Икуненко, притащив ворох фотографий, которые он бросил возле своего стула на пол. Заглянул, улыбаясь приветливо, завредакцией Кашин, взвешивая на руке связку ключей. Последним, чуть-чуть опоздав, сопя, ввалился и.о. редактора комвос Тавров, с развевающимися полами пиджака, держа руки сложенными сзади. Он уставился в угол с мрачным видом, будто ждал очередного нагоняя. За ним, убедившись, что все, кто должен быть в кабинете, уже сидят там и дополнительно звонить никому не надо, тихо вошла с блокнотом и ручкой Анна Семеновна. Она закрыла плотно обе двери тамбура и села подле редактора за низенький столик с телефонами. Редакторы отделов ждали, когда Макарцев, чиркнув зажигалкой, закурит. Это сигнал к разговору. Курить на планерке разрешалось только главному.
- Все в сборе?
Разговоры стихли. Поднялся худой и длинный, как жердь, заместитель ответсекретаря Езиков. Он откашлялся, поднял красный фломастер, как указку, и нацелил на первый из четырех макетных листов, красиво заштрихованных и наколотых на острые гвозди специальной панели на стене.
- Номер на четверг, 27 февраля, - Езиков откашлялся. - Первая полоса - шапка на всю ширину полосы, над плашкой «Трудовая правда», наберем деревянным шрифтом: «Идеям великого Ленина побеждать в веках!» Далее...
Игорь Иванович слушал вполуха. Все, о чем говорилось, было привычным, незыблемым. То, что происходило в жизни, могло стихийно меняться. То, о чем писала газета, менялось только по указаниям. И это давало уверенность в правильности действий. Отдельные недоработки, упущения, даже ошибки могут быть, но всегда есть на что опереться. Поэтому Игорь Иванович не боялся говорить на планерках кое-что сверх положенного, в частности почему надо (или не надо) то или иное публиковать. Больше того, действительные события могли, по мнению редактора, помочь газете правильно обойти острые углы. Макарцев по-своему любил говорить правду. Правду он делил на широкую, узкую и абсолютную.
Вернувшись из трехнедельной поездки в США, главный редактор, сказавшись больным, неделю не появлялся на работе. Он обдумывал и сортировал правду по рубрикам. Всё обдумав, появился как всегда оптимистический и авторитетный в редакции, сдержанный и деловой - в ЦК.
Для коллектива рядовых сотрудников редакции была проведена беседа о поездке и встречах в США. Каждый эпизод Макарцев предварял словами: «Америка - больное общество. Тяжело больное, товарищи. Оно разъедается противоречиями. Судите сами». И приводил мрачные примеры преступности и нищеты. «Хотя в магазинах есть товары, покупательной способностью обладает далеко не все население». Статья Макарцева (он уже давно не писал, но если бы написал) тоже была бы заполнена широкой правдой, но без первой половины последней цитаты.
Узкая правда имела значительно больше градаций. Члены редколлегии и редакторы отделов услышали его более конкретный отчет. («Автомобили, дороги - это у них действительно лучшее в мире, и нам до этого далеко». «Наркотики - реальная язва капитализма». «Коммунистов, к сожалению, у них мало, особенно молодых». ) Небольшая группа доверенных людей из редакции в частной беседе услышала добавление к последней фразе: «Говорят, среди коммунистов у них 51 процент - работники ФБР. Вообще, говорить ни о чем не боятся, абсолютно ни о чем. Ругают своего президента вслух, в метро. Газеты делают политику, а не политика - газеты». Узкая правда была у Макарцева многоликой: для иностранных коммунистов, для коллег-журналистов, для коллег-партийцев, для инструкторов ЦК, секретариата там же, худощавого товарища, предпочитающего оставаться в тени, для жены. Кому какую узкую правду выдать, какую нет, сколько вслух, сколько умолчать, Игорь Иванович никогда не путал. Это стало частью его профессии - не договаривать, понимать, когда сказать совсем не то, что знаешь, почти совсем не то, не совсем то или уже почти совсем то, но все же не до конца. В качестве награды подчиненному можешь сказать чуть больше, в качестве наказания обделить. Узкая правда была валютой.
Абсолютной правдой Макарцев считал сведения для самого себя, мысли, не доверяемые никому. Они касались кое-каких моментов личной жизни, в частности непонимания женой некоторых его поступков, неуправляемости сына. Но это была второстепенная абсолютная правда. Более важная сводилась к размышлениям об истинах, которые иногда решались в его сознании, требуя пересмотра. Это были ценности, которые в предыдущую жизнь Макарцев полагал незыблемыми.
Подчас ему хотелось думать какими-то другими категориями. Но он запрещал себе это. Он убеждал себя, что он не философ, а практик, партийный работник, что пересматривать убеждения поздно. Взвалил на себя, теперь не выкручивайся. Да и столько завоевано, что глупо терять. Ну ее к шутам, такую абсолютную правду, которая, возможно, завтра опять станет иной. Может, ее и вообще на свете нет? Если же и есть, то она каждый раз так тесно смыкается с проявлениями буржуазной идеологии, что даже он, Макарцев, не способен ее отличить. Пускай уж идет, как шло.
- По первой полосе - всё? - остановил он любившего поговорить Езикова. - Значит, по промышленности, кроме конвейера, работающего под музыку, ничего? Где же у нас рабочий класс, Петр Федорыч, где массовое соцсоревнование?
Алексеев, редактор отдела промышленности и транспорта, виновато вздохнул и хотел ответить, но закрыл отечные глаза и ждал, пока начальство выговорится.
- Почему не ведем почины, которые охватывают народ? - продолжал редактор. - О новых не будем говорить. Но сколько раз решали, что почины надо вести из номера в номер, не забывать?!
- Наша вина, Игорь Иваныч.
- Мне от ваших покаяний не легче. Речь-то о престиже газеты! Вы едва начнете - сразу провал: ваших передовиков только и видели. Читатель что подумает? Они уже не передовики.
- Макарцев учит, что газетное сердце должно биться аритмично, - изрек Езиков, и все заулыбались, кроме редактора.
- Имеется в виду наличие интересных материалов, «гвозди». Почины - совсем другое. Где, например, Галина Арефьева? Жива?
- Замуж вышла, - мрачно сказал Алексеев, покраснев, будто это была его вина, - фамилию сменила на мужнюю.
- Вот-те на... - только и смог произнести Игорь Иванович. - Чего ж прохлопали?
- Ничего не поделаешь!
Монтажницу Галину Арефьеву Алексеев поднял несколькими своими статьями. Она сама и ее подруги взяли обязательство выпускать лишние электронные приборы без брака. Как практически это сделать, Алексеев, который придумал почин, представлял смутно, но наверху почин понравился. Галина Арефьева, вносящая достойный вклад в материальную базу пятилетки, глядела со многих фотографий. После статей в «Трудовой правде» Арефьеву сделали делегатом съезда комсомола, статьи о ней замелькали на страницах других газет. Писали уже о тысячах молодых патриоток, развивающих почин электролампового завода. Алексеев из рядовых, так сказать верхом на Арефьевой, въехал в кабинет редактора отдела. И вдруг - Арефьевой нет, есть какая-то Кириллова!
- Может, поменять фамилию назад? - спросил замредактора Ягубов. - Ей-то какая разница?
- Уговаривали ее, - махнул рукой Алексеев, - уперлась! Я, говорит, мужа люблю!
- Что ж у нее - честолюбия нету?
- Вот что, - нашел выход Игорь Иванович. - Бросать почин нехорошо, но называть ее теперь Кирилловой - не поймут. Пишите о ней пока в прошедшем времени, в настоящем зовите просто Галиной.
- Это как? - удивился тертый калач Алексеев.
- Так! Пишите: «Почин, который начала Арефьева», «бригада Арефьевой» - и тому подобное. Главное для нас - лезть не вглубь, вперед. Не она сама нам теперь нужна, а почин ее, который уже пошел по стране, так ведь?
- Так-то оно так, - закряхтел Петр Федорович, - но все же.
«Починами починяем экономику», - пробурчал Яков Маркович, но так тихо, что никто не расслышал.
Никаких шуток на планерках не допускалось. Лексикон был принят сугубо партийный. Иронию лучше было придерживать, сохраняя каменное лицо, учитывая, что на планерке стукачи присутствовали непременно.
- Решили! - отрезал Макарцев. - И не будем тянуть резину. Давайте, Езиков, что там на второй полосе?
Замсекретаря, вращая журавлиной шеей, называл темы, делая после каждой небольшую паузу на тот случай, если Макарцеву захочется уточнить или возразить. Игорь Иванович прервал Езикова, когда тот назвал статью «Стрелка качается».
- Кто засылал материал? О чем он?
- Отдел торговли. Продавцы обвешивают покупателей, - ответил Езиков сразу на оба вопроса. - Автор - народный контролер.
- В каком магазине обвешивают, указано?
- Не помню точно.
- Фамилия директора магазина есть? Проверьте. Если нет - вставьте. А то читатель не будет знать, кто виноват в обвесе, и может подумать, что виновата советская власть. Кстати, этот момент конкретной вины всегда надо иметь в виду, когда критикуем. Огула нам не надо. И вот еще что, Езиков: не ставьте рядом обе критические статьи - о плохой работе ЖЭКа и обвесе покупателей. Это может произвести гнетущее впечатление. По второй полосе - всё? Пошли на третью.
- Ино, - сказал Езиков.
Так в газете для краткости именовали всю иностранную информацию, поставляемую телеграфными агентствами мира и отобранную для советского читателя в ТАССе. Кроме того, большие газеты вроде «Трудовой правды» держали в крупных странах и своих собственных корреспондентов.
- В центре полосы международный фельетон нашего собкора Овчаренкова, принятый по телефону: «Грозят большой дубинкой». Милитаризация Западной Германии продолжается: в ФРГ выпустили почтовую марку с самолетом Гитлера.
- Не густо, - сказал Макарцев. - Редко пишет, да еще поверхностно. Давайте дальше.
Узкая правда о собкоре Овчаренкове, которую произнес Игорь Иванович, была предназначена только для тех, кто сейчас присутствовал на планерке. Большая часть собкоров «Трудовой правды» за границей - вообще ни разу не была в редакции и не писала ничего. Иногда, впрочем, статьи за их подписью привозил в конверте фельдъегерь. Завотделом корреспондентской сети знал телефоны и координаты лишь некоторых собкоров за границей. Овчаренков в Бонне относился к их числу и действительно присылал материалы. Однако в редакции критиковать работу собкоров за границей было не принято. Один Макарцев мог себе такое позволить. Степени этой его правды были такие.
Для читателей газеты собкор в Бонне разоблачал западногерманский империализм (широкая правда). Для редколлегии и завотделами (как Макарцев и заметил) Овчаренков мелко пишет, надо глубже. Для начальства Овчаренкова в КГБ: «Не подозрительно ли для Запада, что собкоры «Трудовой правды» неумело и мало пишут? Дайте им указание не забывать о газете. Например, нам очень нужна статья, разоблачающая махинации западных политиканов» (узкая правда). Для ЦК: «Собкоры за границей дороговато обходятся газете, съедают всю валюту, отпускаемую редакции. Нельзя ли немного увеличить фонды?» Для своих коллег-приятелей: «У тебя жена едет в ФРГ? Я позвоню нашему собкору Овчаренкову, он ее встретит, кое-что покажет, чтобы она не ходила в толпе со своей тургруппой». Для жены: «Этот Овчаренков - бездельник. Переписывает из немецких газет то, что у меня здесь, в международном отделе, могут перевести. Плачу ему одну зарплату, вторая автоматически идет ему на сберкнижку из органов, и ни черта не делает, паразит!»
Для себя же Макарцев имел общее представление о функциях своих собкоров: денежное снабжение коммунистических и террористических организаций за границей, тайная пропаганда и дезинформация печати и дипломатов о событиях внутри нашей страны, вербовка иностранцев, связи с «кротами» - нашими резидентами в компартиях, других партиях и редакциях газет и издательств, связи со специалистами по политическим убийствам, особые поручения Центра. Вся эта абсолютная правда нужна для государственной большой политики, понимал Игорь Иванович, и глубже не вникал. Пусть болит голова у тех, кто за это отвечает.
Тем временем Езиков доложил о спорте, литературе, разном и умолк.
- Предложения? - спросил Макарцев. - Вопросы?
Он напомнил об указании не ставить больше одной фотографии на страницу, чтобы эффективнее использовать газетную площадь для пропаганды. Езиков это уже учел. Макарцев сделал еще несколько общих замечаний, в частности о том, как важно сейчас все серьезнее отражать подготовку к столетию Владимира Ильича, не повторяясь при этом, находя новые краски.
- Давайте подумаем, товарищи! Что если ввести такую рубрику: «До столетия остается столько-то дней»? Скромно, значительно и постепенно будет нарастать напряжение. У меня все!
Первым удалился Раппопорт, молча, по-зековски сложив руки назад. За ним, переговариваясь, потянулись остальные. Последней поднялась Локоткова.
- Анна Семеновна, - спросил Макарцев. - Какая у меня остается текучка? Не то я скоро в ЦК.
Она принесла папку с бумагами, которые ждали подписи: две командировки, характеристика для райкома заведующему отделом спорта Скобцову на хоккейный чемпионат мира в Швецию. Скобцов был политически грамотен, идейно выдержан, морально устойчив и пил не больше других. К тому же за границу Скобцов уже ездил. Макарцев подписал. Ягубов принес гранки статьи, по поводу которой он хотел посоветоваться.
- После, - отложил редактор. - Еду в ЦК.
Леша побежал греть мотор, и Макарцев уехал. Он пообедал в цековской столовой, успел поговорить с нужными людьми и пошел с планом газеты в сектор печати. Сердце не болело. О серой папке он не вспомнил ни разу ни во время планерки, ни после нее. Теперь, в больнице, у него закралось подозрение, что виновата эта проклятая папка. Что же еще, если не она?
- Зачем вы это сделали? - прошевелил губами Макарцев, хотя в палате никого не было. - Если я для вас плох - кто же лучше?
Он тут же вспомнил, что ему нужны положительные эмоции. Но их не было. Размышления его неожиданно прервали врачи, набившиеся в палату. Они окружили плотным кольцом кровать. Игорь Иванович стал отвечать на вопросы консилиума, еле ворочая языком, а мысль не отступала от папки. Раньше он никогда не был таким мнительным. Верно он поступил, засунув эту чертову рукопись в конверт. Вроде бы мелочь, но единственное спасение, особенно теперь, когда он лежит тут - она лежит там.
Но то ли он не мог забыть маркиза де Кюстина, то ли Кюстин не забывал его, торча невидимкой где-то поблизости, мысли о прочитанном въелись в память и периодически всплывали в сознании, накладывались на собственный опыт Макарцева и факты жизни, его окружавшей. И это удручало. Он уверял себя, что ничего измениться не могло, но чувствовал, что после чтения книги «Россия в 1839» он уже не в состоянии был думать только так, как думал раньше. Трещина во льдах разошлась, полынья стала шире. Разлад с самим собой злил его, прыгать в полынью он не собирался, страх не проходил.
Игорь Иванович обвел глазами комнату, ибо ему показалось, что кто-то появился. Он догадывался, кто мог появиться, но тут же подумал, что уж в Кремлевскую-то больницу охрана посторонних не допустит.
Действительно, маркиз де Кюстин не появился. Макарцев его ждал.
Вход в редакцию «Трудовой правды» был свободным, без пропусков. Вохровец требовал удостоверение при переходе в типографский корпус. В редакционном подъезде пожилая вахтерша, имени которой никто не знал, дремала за старым письменным столом возле лифта. Ее будили случайные посетители, авторы, жалобщики, спрашивая, как пройти в такой-то отдел, ей оставляли конверты с фамилиями сотрудников. Вахтерша на свое усмотрение делила входивших на серьезных и несерьезных. Первых направляла в отделы редакции, вторых - в общественную приемную на консультацию.
Планерка в кабинете Макарцева кончилась без десяти два, и Яков Маркович ощутил срочную необходимость перекусить. Он держал под столом электрическую плитку, на которой кипятил чайник. Раппопорт бросил в стакан щепотку чаю и залил кипятком, потом перелил чай в другой стакан, чтобы заварка осталась в первом. От откусил кусочек сыру, тщательно прожевал вставными челюстями (зубы у Якова Марковича, те, которые ему не выбили в лагере, прожевала цинга), пососал кусок сахару и запил чаем, когда в дверь постучали.
- Войдите! - гаркнул он.
Дверь медленно приоткрылась, и в нее просунул узкую, бритую голову посетитель.
- Что у вас за отвратительная манера - стучать? - пробурчал Раппопорт. - Вы что - ко мне в спальню? Это учреждение, время рабочее. Что угодно?
Посетитель виновато стоял у двери, держа под мышкой тощий портфель.
- Вы будете товарищ Тавров, редактор отдела коммунистического воспитания? Я не ошибся?
Яков Маркович продолжал методично жевать сыр с сахаром. Прожевав, рявкнул:
- Сядьте на стул!
- Видите ли, - проговорил вошедший, послушно сев и положив на колени портфель.
- Пока я ничего не вижу.
- Я хотел предложить статью на жизненно важную, я бы сказал даже - актуальную тему.
- Кто - вы?
- Я Шатен. Евгений Евгеньевич Шатен. Не брюнет - Шатен! Так вам легче запомнить.
- Допустим... И что?
- Может, вы слышали, я изобрел электронный музыкальный инструмент, который звучит, когда вы к нему приближаетесь. У меня есть авторское свидетельство. Вот...
Раппопорт не взглянул на лист с гербом, положенный перед ним.
- И что?
|
