|
Во вторник утром подул ветер, возникло ощущение перемены погоды, и макарцевский айсберг закачало. В отделе пропаганды состоялась накачка, которой он ждал. Но не с таким поворотом. О ценном почине никто и не вспомнил. Выговаривали ему за снижение активной позиции газеты, поднятие второстепенных вопросов, заслоняющих основную линию идеологической борьбы. Между тем имеются просчеты, о которых говорилось на последнем Политбюро как о запахе чехословацких рецидивов. Главное, в «Трудовой правде» слабо отражается социалистическое соревнование. Ряд отраслей промышленности не выполняет плана пятилетки - это вина и печати тоже. Необходимо срочно и с конкретными предложениями пересмотреть планы газеты и снова представить в ЦК.
Стало ясно, что Политбюро нужно найти козлов отпущения. Отделы ЦК были передаточным звеном, и взвалить вину за недостатки пропагандистской работы на плечи газет естественнее всего. Недоработки редактор признал просто, по-партийному. Это не были его конкретные ошибки, и он не принял их близко к сердцу.
В редакцию Макарцев приехал, когда шла планерка. Вел ее первый замредактора Ягубов. Он был человеком новым, месяца четыре всего, как назначили. Макарцев помогал ему быстрее войти в курс дела, чувствуя, однако, сопротивление материала. Доброжелательно и настороженно присматривался он к заму и ощущал отсутствие контакта. Общий тон планерки за полуоткрытой дверью кабинета Ягубова был ровный и деловой. Игорь Иванович снял у себя в кабинете пальто и мимо Анечки, готовившейся было бежать к нему с папкой, прошествовал к Ягубову. На стене, наколотые на острые гвоздики, висели красиво разрисованные цветными фломастерами макеты всех четырех полос. Фломастеры эти Макарцев привез для секретариата из Японии. Увидев в дверях редактора, Ягубов остановился на полуслове и обрадованно объявил:
- Вот и наш главный, товарищи. Сами будете дальше вести? Мы, правда, закругляемся.
Макарцев отмахнулся.
- Тогда повторить вам основные вехи?
- Продолжайте, продолжайте. После посмотрю.
Он искал глазами свободный стул, где присесть. Кабинет Ягубова был раза в полтора меньше его кабинета, и свободных мест не оказалось. Завредакцией Кашин встал, усадив редактора, себе принес стул из приемной.
Когда текущие дела были решены, Ягубов вопросительно взглянул на Макарцева, не хочет ли тот добавить. Игорь Иванович попросил задержаться членов редколлегии и редакторов отделов.
- Остальные могут быть свободны, - прибавил Ягубов.
- Хочу еще раз сосредоточить внимание на планах отделов, - проговорил редактор, когда лишние вышли.
- Так ведь сдали уже! - возмутилась языкастая Качкарева, эдакий коренастый мужик в юбке, редактор отдела литературы и искусства, вечно со всеми конфликтующая по пустякам.
- Правильно, сдали. Планы в целом неплохие. Но руководство газеты, - Макарцев взглянул на Ягубова, и тот, еще не зная в чем дело, кивнул, - руководство газеты считает, что некоторые линии надо углубить. Я имею в виду (это касается отдела промышленности) уделить больше внимания выполнению пятилетки.
- Да разве мало даем статей? - удивился редактор отдела промышленности Алексеев.
- Много, но недостаточно, - чуть тверже сказал ему Макарцев.
- Ясно! - неряшливый и добросовестный, как школьный учитель, Алексеев огорчился тем, что вместо живых статей ему придется еще добрых часа три потеть над перекройкой этого плана, никому не нужного.
Главный редактор тоже понимал, что планы лучше не станут, но должен был спустить вниз полученную директиву.
- Теперь об идеологии, - Макарцев сделал паузу и обвел глазами тех людей, которых это касалось в первую очередь. - Давайте подумаем вместе, как, на каком материале ярко и взволнованно ввести тему усиления идеологической борьбы в мирных условиях. Эта работа касается в основном плана отделов комвоспитания и литературы - вам и карты в руки. Локоткова разнесет старые планы по отделам. Прошу завтра до планерки вернуть их доработанными.
- У вас все, Игорь Иванович? - вежливо спросил Ягубов.
Макарцев не ответил и первым встал. В дверь потянулся ручеек выходящих. Заместитель редактора понял, хотя это и не было произнесено, что замечания по плану поступили сверху. Он думал, Игорь Иванович задержится и один на один добавит еще что-либо, но от вопросов воздержался. Тот не стал раскрывать дополнительных карт и ушел в свой кабинет, прихватив макеты.
Едва редактор прикрыл за собой вторую дверь кабинета (тамбур исключал возможность слышать его разговоры), на столе загудел телефон. Анечка соединила его с секретарем райкома партии Кавалеровым. Когда же поставят его статью, ведь Игорь Иванович обещал? Это средняя статья, написанная за секретаря работниками райкома, о том, как трудящиеся Москвы изучают марксистско-ленинскую теорию. Макарцев не читал статьи, но знал, что все в ней правильно. К тому же он был обязан Кавалерову услугой - не лично себе, а «Трудовой правде». Возможно, теперь Кавалерова собирались выдвинуть, и автор хотел стать заметнее. Разговаривая, Макарцев перелистал макеты - статьи Кавалерова в номере не было. Он вызвал по селектору дежурного зама ответсекретаря и дал указание поставить Кавалерова в номер, вынув... Он заглянул в макет и указал на такую же ненужную статью другого автора.
- Порядок! - сказал через минуту Макарцев Кавалерову в трубку. - Завтра читай!
Тем временем он бегло просмотрел макеты и, нажав кнопку, попросил Анну Семеновну унести их в секретариат.
- Ко мне Какабадзе, - крикнул ей вдогонку Макарцев. - Пусть захватит фотоаппарат.
После планерки в отделах наступало время переключения с одного номера на другой, послезавтрашний. И хотя секретариат и часть коллектива еще работали на завтрашний, редакция затихала. Игорь Иванович вытащил из ящика стола две анкеты - старую и новую, - стал заполнять новую, списывая со старой, чтобы не было расхождений.
- Разрешите? - Саша Какабадзе, молодой фотокорреспондент, приоткрыл дверь кабинета. - Кого будем снимать, Игорь Иванович?
- Меня, Саша. Фото на загранпаспорт. Ты уж извини за эксплуатацию.
- Что вы! Я собираю снимки всего руководства. Нет, серьезно. Целая коллекция, а вашего портрета не было.
Саша поставил кофр на ковер, извлек из него камеру с большим объективом и крался по ковру гибко и легко, как пантера.
- Подойдите к окну, Игорь Иванович, но не совсем. Немного подальше. Повернитесь боком - будут мягкие тени. Подтяните галстук - узел ослаб. Смотрите на меня, чуточку повыше.
- Слушаюсь!
- Приятно, черт возьми, командовать начальством! - Саша щелкнул несколько раз, опустил камеру в сумку, вынул другую. - Теперь для подстраховки переменим позу. Повернитесь сюда. О'кей!
- Спасибо, Саша. Ты торопишься?
Редактор обнял его за плечи и повел в свой буфет, куда могли заходить только члены редколлегии. Здесь были особые продукты, американские сигареты, жвачка.
- Спасибо, я не курю, - смутился Саша.
- Бери, бери! Девушек угостишь.
Саша купил «Кэмел», Макарцев себе - «Мальборо». Какабадзе тряхнул черными кудрями и поволочил свой кофр.
Вторая половина дня главного редактора ухнула в мелочную и совершенно нетворческую работу. Он подписал гонорарные ведомости за первую половину февраля, документы на получение зарплаты сотрудникам, счета ретушерам и художникам, даже не посмотрев цифр. Отвечала бухгалтерия, подпись редактора нужна была для формы. Потом пошли акты списания бракованной типографской бумаги. Приняв начальников наборного, стереотипного и ротационного цехов по поводу срыва редакцией графика сдачи номера, редактор предъявил встречные претензии о случаях пьянства в цехах. Потом Макарцев долго отчитывал пожилую заведующую корректорской и двух молодых корректорш за глазные ошибки, выловленные уже перед самым подписанием номера в печать. («Зарплата корректоров - 65 рублей в месяц, - жаловалась заведующая, - работа нервная и грязная - пойди найди квалифицированного работника!»)
Он стал читать почту, оставленную специально для него, и сам расписывал ее по отделам с предложениями: «Разберитесь. И.М.», «Надо помочь - обратитесь в ВЦСПС! И.М.», «Проверьте, нет ли нарушения соцзаконности?! И.М.», «Печатать на собаке [6] - и на полосу! И.М.»
Простого читателя он уважал сам и требовал такого же уважения от коллектива: для читателя мы с вами живем и работаем! С особым вниманием читал «телеги» [7]. Он сам подписывал наиболее значимую исходящую почту. Кроме того, принимал по личным вопросам сотрудников всех рангов без исключения, в том числе жену выпускающего Хабибулина, пришедшую жаловаться на мужа («Перестал домой деньги приносить, я написала в партбюро, ни ответа, ни привета! И почему квартиру никак не дадут, одни обещанки? Русские сразу получают, а татарин ждет не дождется»).
Нервничал ли главный редактор, делая эту работу? Нет, все было ему привычно.
Ужинал он обычно дома и снова приезжал в редакцию читать номер. И тогда, во вторник, он вышел в приемную, распрямив сгорбившиеся от усталости плечи.
- Выпейте еще чаю, Игорь Иваныч, - Анечка быстро смахнула со стола фантик от конфеты.
- Поехали, Леша!
Двоенинов, дремавший в кресле, вскочил, обежал хозяина и пошел, как всегда, впереди, покручивая ключи на брелочке, как пропеллер. Не спрашивая, повез он хозяина домой, в новый дом за стадионом «Динамо», куда редактор перебрался два года назад - в пятикомнатную квартиру с двумя лоджиями, с которых можно было бы с комфортом смотреть футбол и травяной хоккей, если бы позволяло время.
«Волга» остановилась у красного светофора, возле Центрального телеграфа, когда Макарцев вдруг передумал. Пока ехал, он проигрывал в голове диалог с Зинаидой. Снова о сыне - когда же поговоришь? Пять лет не были в театре, если не считать «Лебединого озера» в Большом - обязательные посещения с женами во время приема почетных иностранцев. Носа из дома не высовываю. Раньше хоть в распределитель можно было съездить, теперь на дом привозят. Мать наотрез отказывается приехать - чем ты ее обидел? Ох-хо-хо...
- Что там, Леша, на доме написано? Не разгляжу без очков.
- Да уж давно здесь кафе «Московское».
- Вот и хорошо! Рули к нему!
Тут как раз включился зеленый, и Леша рванул в гору, не щадя мотора. Перерезав наискось правые ряды, он затормозил у тротуара. Инспектор на углу проезда МХАТа приставил было свисток ко рту, но, увидев номер, отвернулся.
В кафе Макарцев бывал в Риме, Токио, Париже, Марселе, Каире, Лондоне, Сантьяго, Гаване, Нью-Йорке, Рейкьявике, не говоря уже о соцстранах, о московских предприятиях общепита читал в своей газете: как улучшается их работа, увеличивается ассортимент блюд, с каждым годом растет количество посадочных мест.
В зале было полутемно и полупусто. Несколько посетителей сидели в разных углах, пахло тухлой капустой. Официантки не было, с кухни доносилась перебранка. Потом появилась толстая и неряшливо одетая женщина. Она смотрела мимо Игоря Ивановича в окно. То ли действительно не видела, то ли делала вид. Он радовался, что никто к нему не подходит, отдыхал. Положил голову на руки, закрыл глаза, забыл, что сидит на людях: ведь они ничего от него не хотели и вообще не знали его. Редко бывает, что он никому не нужен. Всегда обязан думать, как твой поступок расценят наверху, внизу, секретарша, жена. Официантка подошла, молча вынула блокнот.
- Я хочу поужинать, - с добротой в голосе сказал он.
- Чего?
- А что есть?
- Вот меню.
Она взяла с другого столика меню, положила на противоположный от Макарцева конец стола, пошла прочь. Очки он забыл в кабинете.
- Погодите, - попросил он. - Я уже выбрал.
- Чего? - спросила она издали.
- Яичницу, - быстро сказал он. - И кофе.
- Пить не будете?
Он поколебался, не взять ли коньяку, но решил, что быстрей наступит усталость.
- Вроде нет. Если можно, бутылку минеральной.
- Воды нет.
Ничего не записав, она пожала плечами, сунула блокнот в карман фартука и ушла. Макарцеву уже стало не так хорошо одному. Ему хотелось есть, и он жалел, что не поехал домой. Яичница его жарилась долго. Он и без Зины быстрей бы зажарил. Он стал нервничать, что уже готовы полосы, и он не успеет подумать и дать указание переверстать, должен будет в спешке прочитать, чтобы не выбить номер из графика, им же самим утвержденного.
Наконец перед ним плюхнулась алюминиевая сковорода с яичницей. Брызги попали на костюм. Он поискал глазами бумажные салфетки и вытер брызги пальцами, пальцы вытер о носовой платок. Яичница была без глаз, холодная, несоленая и пережаренная.
Помявши губами край яичницы, Макарцев смущенно отодвинул сковороду. Он отломил кусочек черствого хлеба, помазал высохшей горчицей, стал жевать. Голод притупился, осталось дождаться кофе. Есть у нас еще недостатки, есть. Быт - наша болевая точка. Он вспомнил Фомичева. Когда того открепили от распределителя, жена его купила колбасу прямо в магазине. Они отравились всей семьей, неделю болели. Потом привыкли. Лучше не открепляться, тогда отдельные недостатки переживаются легче.
- Мне бы кофе, - жалобно попросил он официантку, - я спешу.
- Все спешат, - сказала она, глядя в окно. - Еще не готово.
- Рассчитайте меня.
Скривив обильно накрашенные губы, она пожала плечами, ушла на кухню. Почему она ходит в домашних тапочках? Может, у нее болят ноги? Ведь нестарая. Официантка вернулась, держа двумя пальцами чашку кофе и сахар в бумажном пакетике, как подают в поездах.
- Ложку можно?
- Не слепая. Щас принесу.
Она сказала это без сердитости, спокойно, но ложку принести забыла. Он любил кофе без сахара, отглотнул сразу.
Кофе оказался такой же холодный, как яичница, без запаха и безвкусный. Макарцев отодвинул его с откровенной брезгливостью, поискал глазами подавальщицу, которая снова исчезла. Тогда он вынул из кармана рубль, поколебался, положил еще рубль и быстро пошел прочь. Неужели так трудно сварить обыкновенный кофе? Если бы они знали, кто я, наверняка не посмели бы обслужить так плохо!
Однажды на планерке зашел разговор о кофе. Редактор отдела фельетонов рассказывал, как он однажды задался целью сварить кофе, какой подают в столовой. Подогрел воды в большой кастрюле, немытой после супа, слил туда остатки старой кофейной гущи, добавил оставшейся старой заварки чаю. Сливок не нашлось, ополоснул банку из-под маринованных помидоров и вылил туда же. При дегустации кофе этот оказался вкуснее, чем в общепите. Столовский рецепт остался непостижимой тайной.
Конечно, один случай не дает типической картины. Но надо поднять в газете вопрос о повышении культуры обслуживания в связи с тем, что Москва должна стать образцовым коммунистическим городом. Сделать это солидно, с перспективой, дать слово министру торговли, специалистам. Правда, пока Игорь Иванович шел к машине, мысль его переключилась на предстоящее чтение готовых полос. Он вообще умел забывать второстепенное, что помогало ему помнить о главном.
- Давай, Леша, в редакцию, да поживей.
Мелкий мокрый снег валил валом. Машины оставляли за собой черные колеи. Дворники мерно дергались, словно отбивали время, и стекло залеплялось снова. Проходя в кабинет, он позвал секретаршу и пропустил ее вперед.
- Мне никто не звонил?
Локоткова задернула портьеры, зажгла ему настольную лампу.
- Звонили многие, но ничего серьезного, я все сделала. Полосы на столе. Чаю?
- Ага! - обрадовался он. - И покрепче.
- Не боитесь покрепче? А сердце?
- Сердце у меня железное, - сказал он и погладил Локоткову по плечу.
Пальто его она повесила на плечики в шкаф, стряхнув с воротника капли от растаявших снежинок. Он подождал, пока Анечка вышла, расстегнул пиджак и, расслабив ремень, подтянул брюки, заправляя в них белую рубашку, уже успевшую за день измяться. Животик, животик, - он увидел себя в зеркале. Пока пятерня его откидывала назад волосы, ноги уже устремились к столу, глаза, еще ничего не видя, уже рыскали по полосам. Он сел, похлопал ладонью по столу в том месте, где должны были лежать очки. Там они и лежали. Порядок расширяет мысль, - был его любимый афоризм. К сожалению, не удавалось следовать этой мудрости из-за суеты.
Очки лежали на чем-то, на возвышении. Макарцев хотел отодвинуть это что-то, чтобы приняться за чтение. То была папка, пухлая серая папка с черными коленкоровыми боками, туго связанная зелеными тесемками. Он же подписал сегодня все бумаги бухгалтерии. Еще какой-нибудь годовой отчет? Никогда эти растеряхи не могут сделать сразу! Он отодвинул папку в сторону (черт! тяжелая!), надел очки и обратился к первой полосе. Он пробежал глазами шапку: «Коммунизм - светлое будущее всего человечества!» - и, подумав, выкинул слово «всего». Проглядел заголовки статей, даже мелких, отметил уже стоящий в полосе материал секретаря райкома Кавалерова. Все было в порядке. Макарцев нажал на селекторе рычажки замредактора, ответсекретаря, его зама, ведущего номер, и выпускающего. В кабинет ворвался гул линотипов из наборного цеха, отделенного от столов верстальщиков стеклянной перегородкой. Всем четырем сразу редактор сказал в микрофон:
- Как дела? Докладывайте.
Из общего бормотанья он понял, что верстка идет по графику, отклонений нет.
- Но будут, - вдруг насторожил Полищук. - Только что ТАСС предупредил. Генсека набрали вчера, а сегодня, после выступления, поправки.
- Большие?
- Блохи. Но много, в общей сложности сотни полторы. И еще идут. Снова те места, где мы уже поправили, переисправляют по-старому. Первую и вторую полосы задержим на час, не меньше.
- Ясно, - Макарцев удержал вздох. - Кстати, насчет первой полосы. Шапка - чья идея?
- Моя, - выдавил Полищук.
- Остроумно! Но уберите «всего»! Зачем пугать быков красным цветом? Сейчас не время! Остальные мои замечания в полосах. Всё!
Загудел телефон - Анна Семеновна допустила к нему жену.
- Почему ужинать не едешь?
- Закрутился. Сам поел.
- Сегодня поздно?
- Думаю, нет. А ты что?
- Как всегда, телевизор смотрю.
- Борис дома?
- Нет еще. Ты договори с ним, ладно?
- Конечно, договорю. Только не приставай, Зина.
- Я не пристаю, Гарик, но время идет. Знаешь, он днем пьяный пришел, в грязных ботинках завалился в постель и уснул.
- Ладно, после. Некогда.
Зина избаловала сына и теперь хочет, чтобы я исправлял. Он закурил, сгреб рукой полосы, вызвал Локоткову. Она унесла их в секретариат. Стол сразу освободился - порядок расширил мысль. Но взгляд снова уперся в толстую серую папку. Он перевернул ее двумя руками и увидел крупные черные буквы: «ДЕЛО №...»
Снова загудел телефон, Игорь Иванович снял трубку.
- Что за чертовщина? - раздраженно пробурчал он, придвигая папку ближе к себе.
- Какая чертовщина? Это Волобуев. Добрый вечер, Игорь Иваныч. Извините, что беспокою.
- Слушаю, - сказал он цензору.
- У меня жалоба на отдел спорта. Раз сто им говорил: в статьях по Московской области спортивные общества «Химик», кроме города Воскресенска, упоминать нельзя. Они с предприятий оборонной промышленности. Сегодня опять на четвертой полосе «Химик». Не хочу я выговоров получать!
- Приму меры. Всё?
- Не все! Есть новые ограничения в публикации некоторых материалов.
- Ладно. Освобожусь - ознакомите.
Он вызвал по селектору дежурного в отделе спорта, отчитал.
Руки его в этот момент развязывали тесемки у серой папки. Наконец он открыл ее и обнаружил рукопись, отпечатанную на пишущей машинке. «Россия в 1839», - прочитал он, приблизил глаза и увидел слово «Самиздат». Дальше шел текст.
- Бред! - произнес вслух Игорь Иванович.
По привычке всех людей, много читающих по обязанности, он перво-наперво заглянул в конец. В рукописи было свыше семисот страниц. Макарцев положил под язык таблетку валидола. Неожиданное появление Анны Семеновны заставило его не то чтобы вздрогнуть, но поежиться. Она ждала, пока он оторвет глаза и посмотрит на нее, а он принял ее неожиданный приход как акт посягательства на секретность его дел.
- Я занят!
Ему показалось, она силилась увидеть, что лежит у него на столе.
- Извините, Игорь Иваныч. Тут машинистке Нифонтовой плохо стало. Беременная она. Машины все в разгоне. Можно ее на вашей домой отправить?
- Смотря от кого беременна, - пошутил бы он в другом, хорошем настроении, а тут кивнул, прибавив:
- Только велите Леше, чтобы возвращался быстрей, - он поколебался, спрашивать ли. - Без меня в кабинет никто не входил?
Он смотрел внимательно.
- Никто, Игорь Иваныч! - испугалась она. - Полосы я сама принесла. Что случилось-то? Не найдете чего? Можно, я поищу? Я мигом.
Обычно такой выдержанный, он вдруг взорвался:
- Сколько раз я просил, Анна Семеновна, чтобы у меня на столе был порядок! Сколько раз?!
- Но вы же сами, Игорь Иваныч, запрещаете убирать. Говорите, что после не можете найти, что нужно. Тетя Маша, когда утром убирает, к столу не прикасается. Я вытираю только след от чайного стакана да пепел стряхиваю... Что-нибудь пропало?
- Ничего не пропало! Но в таком бардаке может и пропасть. Заходят посетители, оставляют материалы вместо того, чтобы идти в соответствующие отделы. Если я буду заниматься частными вопросами, то...
- Я понимаю, извините.
Он выпустил пар и успокоился.
- Знаете, - вспомнила она и смутилась. - Я тут без вас в буфет бегала, там копченую колбасу выбросили. На пять минут, не больше. Но Леша в это время на моем месте сидел. Сейчас уточню.
Она выбежала, не закрыв двери.
- Леш! - донеслось до него. - Когда я уходила, в кабинет никто не заходил?
- Не, никто.
- Вот пойди об этом сам скажи. И вези Нифонтову. Но скорей обратно, понял?
Леша в кабинет никогда не заходил. Он откашлялся и постучал о косяк кабинета редактора.
- Вы меня звали, Игорь Иваныч?
- Да я уже слышал, слышал!
Анечка вернулась в кабинет, чтобы окончательно ликвидировать конфликт. Покраснев, она дышала от волнения чаще. Она стояла возле него, невысокого роста, ладно сложенная, чуть полноватая - но это даже ей шло.
Из анкеты по учету кадров
Должность: технический секретарь редакции «Трудовая правда».
Девичью фамилию не меняла.
Родилась 16 декабря 1926 г. в Москве.
Русская.
Партийность: беспартийная. Ранее в КПСС не состояла, партийных взысканий не имеет.
Образование: незаконченное высшее (семь классов, курсы машинописи, десять классов вечерней школы, два курса экономико-статистического института, один курс библиотечного института, полтора курса филологического факультета МГУ). В 1965 г. окончила вечерний университет марксизма-ленинизма при МГК КПСС.
Состав семьи: незамужем, детей нет.
Военнообязанная, рядовая. Военный билет - № ДЯ 5532843.
Окончила курсы медсестер. Занятия по ПВО посещает ежегодно.
Общественная работа: член месткома - оргсектор и касса взаимопомощи.
Паспорт: IV СН № 422341, выдан 96 о/м Москвы 12 октября 1965 г. Прописана постоянно: Теплый Стан, микрорайон 8а, корпус 13, кв. 16. Тел. нет.
Горести и радости Анны Семеновны
Все в редакции, даже студентки, приходившие на практику с факультета журналистики, звали Анну Семеновну Анечкой. Исключением был Макарцев и теперь еще новый его зам Ягубов, не позволявшие с ней фамильярности. Вообще Анечка ей больше подходило: она была женщина без возраста (уж сорок три-то точно не дашь!), тщательно ухоженная, одетая недорого, но со вкусом, косметики - в самую меру, скорее, плотненькая, чем полненькая, эдакий вкусный колобок - хочется попробовать, и незнакомые думают, что достанется колобок легко. Не тут-то было! Анечка умела постоять за свое женское достоинство, пожалуй, даже слишком резко, с перехлестом, так что и сама себя не раз в жизни обделяла, но иначе поступить не могла.
Всем она казалась неунывающей («Анечка, ей что? Никаких забот, никаких огорчений!»), и никто не знал, что у Анечки вечный комплекс нелепых и неустранимых бабьих несчастий.
Разумеется, на работе она была исполнительна, иначе ее не было бы на этом месте. Макарцев ценил ее, и она ценила свое очень важное место, искренне (и справедливо!) уверенная, что кое в чем она может сделать больше самого редактора. Она позволяла любопытства ровно столько, сколько ему было нужно, проглатывала его раздражительность, ничего, что поручал, не забывала. Впрочем, Макарцев заблуждался: хотя Анна Семеновна ни единым движением этого не выдала, она была более любопытна касаемо его личной жизни.
Анечкин отец был слесарем высокой квалификации на заводе «Красный пролетарий». Из-за регулярных выпивок опустился он до разнорабочего и, торопясь из магазина к товарищам с поллитровкой, погиб под маневровым поездом. Мать Анечки работала уборщицей в школе, где была у них комната. Материных денег хватало на первые четыре с половиной дня месяца, и после семилетки пошла Анечка зарабатывать.
С тех пор, где бы она ни появлялась, губило Анечку простодушие (она-то считала - женская гордость), от которого она не избавилась и к нынешним сорока трем. Вскоре на новом месте у нее начиналась связь, для нее нервная и мучительная, и она была уверена - настоящая, до конца дней. Она-то сама не влюблялась, поддавалась чужой влюбленности, - так по крайней мере она себя уверяла. Она всегда любила одного человека, отца ее будущего ребенка, являвшегося к ней в разных ликах. Ради ребенка, который снился по ночам - маленький комочек, уступала она домогательствам, мечтая только об одном - скорей забеременеть, и тогда Его Величество Мужчина ей не нужен, расстанется она спокойно и даже не скажет, что в положении.
Но от искренности, однако, слишком рано начинала Анечка при новом знакомстве говорить, что любит детей, что никогда не сделает аборта, - это грех, ведь уже живой комочек.
- А ты любишь детей, Костя (Сергей, Адик, Петя, Егорушка, - в вечерней школе и трех институтах; Коля, он же Калимула, Федор, Игнатий Севастьянович, председатель месткома товарищ Прибура, старший инженер Эдуард Константинович)? - спрашивала она каждого из десяти мужчин, прошедших и переступивших через нее.
И каждый начинал говорить, что, конечно, но вообще с этим лучше не спешить, зачем об этом сейчас думать, давай просто любить. И она любила, и ее любили, но быстро наступало охлаждение, и отношения портились. Особенно портились после того, как Анечка начинала вслух размышлять о том, в какой позе надежнее забеременеть. И она, чтобы успокоить себя, начинала надеяться, что, видимо, у Кости (Сергея, Адика, Пети и т.д.) мало опыта, но уж обязательно получится от следующей встречи, конечно, если серьезной. Не со всяким-любым, нет (об этом и речи быть не может!). С таким, кто будет подходящим отцом, чтобы был и лицом, и телом, и умом достоин. Остальные, недостойные, получали от ворот поворот.
И вот что Локоткова делала каждый раз: после расстроившейся любви она уходила работать в другое место. Обязательно в другое! Тут уже всем все известно, и другая любовь будет заранее обречена на кратковременность. Из-за этого все может произойти опять безрезультатно. Она приходила на другую службу, снова, как правило, секретарем - ладненькая, стройная, грудь торчком (лифчик только искажает). Шила она себе сама и не ленилась пороть и переделывать по десяти раз, чтобы сидело идеально. Туфли она покупала, хотя и ношеные, но обязательно импортные, отдавая за них три четверти зарплаты. На остальные деньги сохраняла фигуру.
И наступала новая любовь после недолгого ее выбора, обязательно наступала. Хотя сверстников Анечкиных посекла война, ее поклонников она будто не коснулась. И старше, и моложе мужчины к ней ластились - она ведь без возраста! Одно слово - колобок - не трудно и на десяток лет ошибиться. Она любила, лежа в постели и отдыхая, загадку загадывать и вдруг смутить правдой. Чего ей скрывать - замуж ведь она не требует. Ей бы только ребеночка, маленький комочек!
Почему-то ребенка не получалось. В поликлинике районной сидела Локоткова в очередях, терпела боль несусветную, когда трубы ей продували. Четыре года подряд ездила на грязи в Кисловодск по профсоюзным путевкам: два раза бесплатно, два - с пятидесятипроцентной скидкой. Все-то ей твердили про непроходимость труб. Старик один, профессор-частник, к которому ее записали по великому блату, взяв двадцать пять рублей, обещал, что, возможно, получится, главное - не терять надежду, сильней стараться забеременеть.
Она старалась изо всех сил, но надежд на успех оставалось все меньше. Когда Анечка пришла в «Трудовую правду» на место ушедшей на пенсию из-за глухоты секретарши Макарцева, она сразу сказала себе: «Игорь Иваныч лучше всех, кого она знала. Он будет последним!»
Для этого она сразу постаралась сделаться для него незаменимой. Он без нее шагу шагнуть не мог. Если бы она хоть раз из-за простуды заболела, она уверена, газета бы в тот день не вышла. Локоткова горела на работе, не щадила себя. Он еще только палец к кнопке подносит - она уже открывает дверь и смотрит с готовностью. Она безошибочно угадывала, когда он проголодался, или хочет пить, или болит голова, и тут же несла чай с бутербродом, боржоми или тройчатку, покупая все из своих скудных средств. Он не вникал - некогда ему о мелочах думать.
Его жена нисколько не смущала Анечку. Наоборот, Локоткова радовалась, что он и в ее отсутствие не без присмотра, накормлен и рубашка каждый день сменена. Конечно, она бы лучше погладила воротничок и про борта пиджака не забыла, и новую тесьму на брюки нашила (старая пообтрепалась, нитки на левой брючине видать).
- Зинаида Андреевна, - говорила она полушепотом, перед тем как соединить с мужем, - у Игоря-то Иваныча после обеда бок закололо, я ему на всякий случай аллохол дала. Вечером его жирным не балуйте!
Локоткова передавала жене Макарцева эстафетную палочку, чтобы снова взять ее в свои цепкие маленькие руки с утра.
- Вы какого года рождения, простите за нескромность? - поинтересовался Игорь Иванович, когда она решилась принести ему заявление на квартиру (давно бы надо, другие-то несли, не стеснялись!).
- Мы с вашей женой почти сверстницы, - едва порозовев, ответила она; не удержалась и добавила, чтобы обратил внимание на «почти». - Она мартовская, я в декабре следующего.
Фактически Анечка была уверена, что и в душе, и физически она значительно моложе, и характер у нее мягче, и заботливей она.
Когда Макарцев засиживался, Локоткова оставалась допоздна и по первому намеку бежала в кабинет, плотно прикрывая обе двери. На работу ходила, как в театр, - с большим декольте, а когда стало модно - в максимальном мини. Если он что-нибудь спрашивал, заходила за стол, как бы невзначай нагибалась, сдувала со стола пепел от его сигареты. И трепеща так, что голосовые связки сжимались в спазме, чувствовала, как он поворачивает глаза, заглядывая на ее шею и ниже. Она ждала, что вот рука прикоснется к ее талии, и тогда она, задрожав, скажет:
- Ой, что вы, Игорь Иваныч! Я боюсь... здесь.
Но слышала:
- Сбегайте-ка в наборный, пусть тиснут еще одну гранку!
И бежала в наборный, потерявшаяся от непонимания и измученная отсутствием хоть какой-нибудь перспективы.
Ей хотелось приблизиться к Игорю Ивановичу в понимании международного и внутреннего положения. С одобрения Макарцева Локоткова стала ходить по вечерам в городской Дом политпросвещения и честно отсиживала на лекциях, тогда как другие, отметившись, смывались в магазин. Когда оттрубила два года в университете марксизма-ленинизма, он даже не похвалил.
Такое у нее в жизни было в первый раз, и это серьезно, и она глубоко несчастна. Анечка даже гордилась тайно своим несчастьем. Все же такой человек, что и сравнить его не с кем, не то что променять. Ни на кого больше она и смотреть не может. Но ведь она стареет, неужели она зря четыре раза лечилась в санаториях? Ведь и проверить, помогли ли продувания и грязи, нельзя!
Так продолжалось семь лет, безо всякого движения. В позапрошлом году в приемную решительно вошел посетитель невысокого роста, с папкой под мышкой, и хотел проникнуть прямо в кабинет главного редактора. Анечка вскочила и решительно заслонила собой дверь.
- Игорь Иваныч занят. Вы по какому вопросу, молодой человек?
- По вопросу непорядочности. Отойдите!
- Как это отойдите? Здесь я распоряжаюсь. Пока не скажете, для чего, не смогу доложить, пока не смогу, не примет. Из какой организации?
- Я литератор, - прокричал он. - Понимаете, что это такое? Доложите вашему редактору: я хочу сказать ему, что я о нем думаю!
- Скажите мне, я передам.
Он захохотал ей в лицо, забрызгал слюнями. Потом вдруг остановился. Анечка поняла, что понравилась.
- Ладно, - смирился он. - Только из уважения к тому, что вы...
- Это к делу не относится, - она опустила долу ресницы.
- Как знать! А если я женюсь?
- При чем здесь я?
- Женюсь-то я на вас!
- Послушайте, - проговорила она. - У нас вон сколько девочек. Они все готовы дружить с молодыми людьми.
- Мне не нравятся молодые, - сказал он. - Они только берут, но ничего не могут дать взамен.
- Чего вы хотите брать?
- Душу.
- Вы что, дьявол?
- Это ваш редактор - дьявол!
- Ну, это бросьте!
- Точно, дьявол! Заказали статью, сперва хвалили, потом заставили три раза переделывать. Все, что я хотел сказать, вычеркнули, что не хотел - вставили, теперь морочат голову «завтраками»: завтра, завтра. - Редактор не знает. Если бы знал, принял меры.
- Что вы-то его защищаете? - он посмотрел так, что Анечка покраснела. - Можно подумать, вам перепадает. Да он вам не пара!
- А кто же мне пара?
- Я!
В тот день путеводная нить оборвалась. До Анны Семеновны вдруг дошло, что с Игорем Ивановичем у нее все как-то глупо. Ведь, в сущности, и нет ничего! Она действительно ему не пара. Не такой он породы, чтобы заводить отношения. Это же ясней ясного, как она раньше не поняла? Сообразив, она весь день и всю ночь думала: что же ей теперь делать? Уходить, как она делала всегда? Но, с другой стороны, ведь ничего не было! Да и куда ей пойти с незаконченным высшим образованием после такой солидной организации? Разве что на понижение. И нехорошо так - ведь недавно комнату ей дали от редакции в Теплом Стане, и они с матерью туда переехали из школьной каморки. Далеко, конечно, у черта на куличках, но если б Игорь Иванович не позвонил в Моссовет, и этого бы не дали. Он еще пожалеет, что не получил от нее радостей за эти семь лет. Пожалеет, ан поздно будет.
И она осталась.
На другой день настойчивый молодой человек (он оказался, к невезению, на целых шестнадцать лет моложе Анечки) позвонил и предложил встретиться. Поскольку ее любовь к Игорю Ивановичу вчера окончилась, Локоткова дала согласие. Они сходили в шашлычную. Шашлыка там не было, съели люля-кебаб, выпили бутылку «Гамзы». И Сёма (надо же, его, по роковому стечению, звали Семеном, как Анечкиного отца) предложил зайти к нему в скромные апартаменты попить чайку.
Она поднялась с ним на четвертый этаж старого дома на улице Кирова, в коммунальную квартиру с длинным коридором, заставленным шкафами. Едва он закрыл дверь, как притянул, не зажигая света, Анечку к себе и стал бешеными руками проверять у нее наличие то одного, то другого.
- У меня все на месте, - гордо сказала она, отстраняя и отстраняя его настырные руки. - Но так нельзя! Так я уйду. Сразу - нехорошо, потому что несерьезно. Чего доброго, подумаете, что я легкомысленная.
- Ни за что не подумаю! - говорил он, высвобождая свои руки из ее рук и опять принимаясь за свое нахальство. - И потом, я еще вчера понял, что это серьезно.
- Ты любишь детей, Сема? - уже дрожа и теряя холодный расчет, безо всякой надежды на честный ответ, прошептала она.
Все-таки семь лет воздержания, ночью снятся такие оргии, где она одна, а вокруг нее человек пять мужчин, и все проявляют намерения, и она такое им позволяет, что днем и себе самой страшно напомнить.
- Что же молчишь? Детей, спрашиваю, любишь?
- Люблю. Но больше - собак.
- Да подожди ты, не рви кофточку, лучше уж я сниму.
Анечка переехала к нему жить, и вскоре выяснила, что лечение опять не помогло. Семен купил немецкую овчарку и очень к щенку привязался. Щенок гадил везде, где мог, ел дорогие Анечкины чулки. Она стала приходить пораньше, весь вечер приводила комнату в порядок, потому что Семе было некогда. Он возился с овчаркой и в перерывах колотил на пишущей машинке киносценарии, которые никуда не брали. Он носил пижаму западного образца, с галунами и золотыми пуговицами, купленную в комиссионке. Курил трубку и десять раз на дню варил кофе, за которым для свежести каждый день ходил в соседний магазин «Чай». На Анечке, как он ей объяснил, женился потому, что она соответствовала стандартам Бальзака.
Локоткова стала от этого соответствия счастлива. С Игорем Ивановичем была по-прежнему в оперативных отношениях, но делала многое уже без той души. Теперь она убедила себя, что всю жизнь хотела просто выйти замуж, как все, а ребенок - это так, неосознанное. Ей есть о ком заботиться, у нее муж, а у мужа собака. Одно только ее обижало: почему Семен не предложит ей сходить зарегистрироваться? Конечно, она скажет, что не надо, какая разница, была бы любовь, но все-таки почему? С другой стороны, и в этом свое утешение. После регистрации Локотковой придется сразу начать платить налог шесть процентов за бездетность, что при ее зарплате очень глупо.
Игорь Иванович порядком устал, хотя привык быть с утра до вечера на людях, принимать почти одновременно несколько решений, посещать несколько мест. Он растерянно стоял посреди кабинета, не зная чем заняться. Поколебавшись, вынул из кармана ключи, открыл сейф, в котором хранил секретные документы. На внутренней стороне дверцы сейфа была наклеена отпечатанная красным шрифтом бумага с грифом «С» [8]: «Порядок пользования постановлениями парторгана. Лицо, получившее выписку из протокола парторгана, не может знакомить с ней других лиц, не имеющих прямого отношения к выполнению данного постановления. Выписку из протокола надлежит хранить в железном шкафу (сейфе). Приобщать выписку из протокола к советскому, профсоюзному и другому делопроизводству, снимать с нее копии запрещается. (Из инструкции ЦК КПСС по работе с секретными документами)».
Тяжелую серую папку он вложил в сейф на верхнюю полку, подальше. На этой полке у него лежал ТАСС, литеры А и АБ, предназначенные для редакторов центральных газет. Белый ТАСС для членов редколлегии он лишь просматривал, литеры читал. Его не обижало, что ему не полагается читать красный ТАСС. Такова дисциплина. Он подумал только, что накопилось много прочитанных бумаг, которые пора сдать. Заперев сейф, он позвонил домой.
- Мясо тебе, Гарик, поджарить? - спросила Зинаида.
- Поджарь. Или нет, ну его к шутам! Свари кофе.
- После не заснешь.
- Вари! И ложись спать, Зинуля. Мне придется дома поработать.
- Остынет - будешь холодный пить?
- Холодный.
Бросив трубку, он снова отпер сейф. Раз уж папка находится у него, надо по крайней мере знать содержимое. Может, после прочтения станет яснее, почему она тут оказалась. Портфелей Макарцев никогда не носил и завернул папку в старый номер «Известий». Надев пальто, он окликнул Лешу.
- Совсем? - спросила Анечка.
- Совсем. Если что, пусть звонят домой.
- Шапку, Игорь Иваныч! Шапку-то забыли. Снег идет, мокрый.
Локоткова скрылась в кабинете и вынесла ему пыжиковую шапку. В коридоре Игоря Ивановича остановила курьерша. Она несла из цеха только что тиснутые полосы и думала, что редактор захочет хотя бы на ходу еще раз взглянуть.
- Отдайте Ягубову, - против обыкновения распорядился он.
В машине он механически положил сверток на заднее сиденье, но тут же снова взял его в руки. Он не раз слышал, как передают друг другу самиздат и как это опасно. Он всегда посмеивался над этим занятием. Леша покосился на хозяина и промолчал.
Зинаида мужа не встретила, значит, спала. Последнее время она часто ложилась рано: говорила, что устает, хотя отчего ей особенно уставать? Борис тоже пребывал дома, музыка на этот раз слышалась божески тихая. Он не вышел, и Макарцев к нему не заглянул: угомонился ребенок, и слава Богу.
Сдвинув на кухне в сторону невымытые тарелки, Игорь Иванович снял с плиты остывший кофейник и попытался налить себе кофе. Из носика накапало немного гущи. Сын успел к кофейнику раньше. Макарцев матюгнулся больше для формы, чем по сути, подхватил сверток и ушел к себе в кабинет. Он вытащил из шкафчика бутылку экспортной «Кубанской», налил рюмку. Рядом оказался пузырек валокордина, которого не было в аптеках. Значит, Зинаида специально съездила за ним в спецполиклинику. Он накапал в водку двадцать капель валокордина, поморщившись, выпил, зажег ночник и улегся на диван.
Начинать читать ему не хотелось. Много лет Макарцев бегал глазами по строчкам по обязанности. В статьях для своей газеты и в материалах для ЦК он заранее знал, о чем прочитает, и останавливал внимание только на том, что «отклонялось».
Он потерял вкус к чтению и любил свою газету как объект, независимый от содержания. Он был уверен, что даже обязательные материалы в ней привлекательнее, действуют сильней, чем в других газетах. Известных советских писателей, которые дарили ему книги со щедрыми надписями, Макарцев слегка презирал. Дефицитные зарубежные романы, которые ему откладывали в книжном коллекторе, привозил жене. Строго говоря, он вообще не читал, но - выполнял партийный долг. Читаемое он мог мерить на вес или на погонные метры. Он, как раб на цепи, обязан был перекатывать эти камни. Каждый раз он преодолевал себя, старался пробежать мельком, облегчить ношу, скорее заглянуть в конец, лишь бы убедиться в правильности и подписать.
Тем более не любил читать он такие книги. Они выбивали из колеи. Он ловил себя на том, что разучился спорить по принципиальным вопросам даже сам с собой. Десятилетиями уверенный: все идет как надо и иначе быть не может, - он раздражался, читая, будто кое-что неправильно. Он просто выходил из себя, слыша, что неправильно всё. В конце концов, разве это не свободное право - иметь те убеждения, которые у него давно есть? Он налил себе для бодрости еще рюмку водки и опрокинул в себя, не закусывая, только поморщился. Растянувшись на животе, повернул ночник, чтобы свет не резал глаза, и начал читать.
РОССИЯ В 1839. Самиздат, 1969.
(Рукопись из серой папки в отрывках, привлекших особое внимание И.И.Макарцева)
Предисловие самиздателя
Тому, кто стремится понять настоящее, мы рекомендуем обратиться к прошлому. Прочтя книгу маркиза де Кюстина, император Николай швырнул ее на пол и крикнул:
- Моя вина! Зачем я говорил с этим негодяем?
Между тем он говорил с Кюстином, стремясь представить себя и Россию в выгодном свете.
Записки французского путешественника, побывавшего в Петербурге, Москве, Ярославле, Нижнем Новгороде и Владимире, издавались много раз на всех европейских языках. В нашем отечестве их запретили сразу, и за последующие 130 лет полностью они так и не были изданы, хотя дважды такие попытки предпринимались.
В 1910 году был издан краткий пересказ книги, сделанный В.Нечаевым под названием «Николаевская Россия», с тщательным изъятием критики и добавлением лести по отношению к царскому двору. Под тем же названием в 1930 году издательство Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев (вскоре снова посаженных) выпустило книгу тиражом 4000 экземпляров в переводе Я.Гессена и Л.Домгера, назвавших автора Адольфом. К сожалению, были изъяты «не всегда идущие к делу исторические экскурсы» и философские размышления, а в критических местах перед словом «Россия» в текст вставлено «царская». Комментарий убеждал цензуру, что книга превратилась во вполне «исторический документ». Эти оправдания не спасли издательство от разгона.
Итак, Третье отделение передало эстафету ОГПУ: сочинение маркиза де Кюстина, которое Герцен назвал, без сомнения, самой замечательной и умной книгой, написанной о России иностранцем, недоступно.
Наша работа над переводом книги «La Russie en 1839» par Le Marquis de Custine идет медленно, учитывая условия и возможности, но мы спешим пустить для чтения первый черновой вариант. В известном смысле эта книга глубже запрещенных у нас трудов М.Джиласа, Р.Конквеста, Д.Оруэлла, А.И.Солженицына, поскольку рассматривает не слой пороков идеологии, ртутными парами которой мы дышим последние полвека, но глубокие исторические корни отечественного деспотизма. Часть мыслей Кюстина стала сбывшимися пророчествами, другая показала, что ничто в нашем отечестве не улучшается со времен Иоанна Барклая (1582-1621), писавшего: «Это (московиты) - народ, рожденный для рабства и свирепо относящийся ко всякому проявлению свободы; они кротки, если угнетены, и не отказываются от ига».
Впрочем, не будем навязывать свою точку зрения, дабы не уподобиться некоторым нашим согражданам. Предоставим слово самому де Кюстину.
Здесь Макарцев зевнул. Он читал поверхностно, не вникая особенно в текст, перескакивая с абзаца на абзац и по привычке деля выхваченные фразы на «можно» и «нельзя». На «нельзя» у него был удивительный нюх. К концу предисловия Макарцев поморщился: ну что может сказать этот старикашка, проехавший в экипаже по России, которой давным-давно нет!
- Есть! - раздался голос. - К сожалению, стало даже хуже.
- Кто здесь? - спросил Макарцев, и горло у него сжало от страха.
Он повернул голову: перед ним стоял невысокий мужчина средних лет, странно одетый по нынешним временам. На нем был расстегнутый ярко-синий фрак, панталоны до колен, камзол в голубую продольную полосочку. Белоснежную сорочку в обильных кружевах на груди и с мерцающими бриллиантовыми запонками на запястьях украшал пышный голубой бант на шее. Ноги в черных шелковых чулках и туфлях на каблуках с серебряными пряжками и со шпорами. Сбоку на красной ленте свисала шпага. Лицо гостя, припудренное белым тальком, с подчеркнутыми черным угольным карандашом бровями и чуть заметно подрумяненными кармином щеками и губами, излучало достоинство и доброту. Макарцев вдохнул дурманящий запах сильных духов. Так пахнут свежесрезанные розы, когда они в обилии на свадьбе или в крематории.
- Простите, что вторгаюсь к вам без приглашения, - сказал маркиз де Кюстин. - Но вы мне любопытны как мужчина умный и притом состоящий при власти. Вот почему я решил разделить с вами чтение моей книги.
- Да вы же иностранец! - возмутился Игорь Иванович. - Завтра же я должен доложить, что вы явились ко мне в квартиру, иначе...
- Ах, не волнуйтесь, месье Макарцев! - успокоил его маркиз. - Никто не подозревает, что я здесь. Наученный горьким опытом, я на сей раз проник в вашу страну через озоновую дыру в атмосфере. Там нет ни пограничных ищеек, ни жуликов-таможенников. Если позволите, я присяду, а вы читайте. Не бойтесь, читайте! Мне интересна ваша реакция, только и всего.
Кюстин уселся в кресло, положив ногу на ногу. Руками он сделал нечто вроде пасса, успокаивающего Макарцева, прикрыл веки, слегка подкрашенные, и, казалось, задремал. Макарцев послушно продолжил чтение рукописи.
Первое, что бросилось мне в глаза при взгляде на русских царедворцев, было какое-то исключительное подобострастие и покорность. Они казались своего рода рабами. Впечатление было таково, что в свите царского наследника господствует дух лакейства, рабское мышление, не лишенное в то же время барской заносчивости. Эта смесь самоуничижения и надменности показалась мне слишком малопривлекательной и не говорящей в пользу страны, которую я собрался посетить.
На следующий день карета моя и весь багаж были на борту «Николая I», русского парохода, «лучшего в мире». Русский вельможа, князь К., происходивший от потомков Рюрика, обратился ко мне, назвав меня по имени, и развил свои взгляды на характер людей и учреждений своей Родины.
- Беспощадный деспотизм, царящий у нас, возник в то время, когда во всей остальной Европе крепостное право было уже уничтожено. Со времени монгольского нашествия славяне, бывшие прежде самым свободным народом в мире, сделались рабами сперва своих победителей, затем своих князей. Крепостное право настолько унизило человеческое слово, что последнее превратилось в ловушку. Правительство в России живет ложью, ибо и тиран, и раб страшатся правды. Наши автократы познали когда-то силу тирании на своем собственном опыте. Они хорошо изучили силу деспотизма путем собственного рабства, срывают злобу за свои унижения и мстят неповинным. Думайте о каждом шаге, когда будете среди этого азиатского народа.
|
