|
Штамп: СС
Без выноса из кабинета
Пятое Главное управление КГБ, 25 апреля 1969 года
Повестка дня:
1. Указания ЦК КПСС и задачи органов безопасности в свете подготовки к столетию со дня рождения Ленина.
2. О дополнительных мероприятиях по борьбе с распространением информации, порочащей советский общественный и государственный строй.
3. Итоги коммунистического субботника по Управлению.
Присутствуют: генерал-майор т. Сироткин (председатель), зам. заведующего отделом административных органов ЦК КПСС т. Шаптала, замминистра юстиции СССР т. Плюхов, зам. Генерального прокурора СССР т. Васинский, полковник т. Соколов, полковник т. Широнин, полковник т. Юданичев, подполковник т. Коляднец.
СИРОТКИН: Все в сборе? Разрешите начать, товарищи. В эти дни наша партия, весь советский народ и все прогрессивное человечество живут одним помыслом: достойно встретить наступающую через год сотую годовщину великого основоположника первого в мире социалистического государства Владимира Ильича Ленина [25]. Вдохновитель и создатель органов госбезопасности, Ленин повседневно уделял огромное внимание их укреплению, и история подтвердила прозорливость и мудрость гениального вождя. В Постановлении ЦК КПСС о подготовке к столетию Ленина говорится (зачитывает цитату). Здесь намечена новая задача органов вообще и, в частности, 5-го управления. Долг коммунистов, всех чекистов управления приложить усилия к тому, чтобы задача была выполнена полностью. У нас намечен список мероприятий, назначены ответственные. Часть операций проводится совместно с другими управлениями и ведомствами, как постановила Коллегия Госкомитета. С мероприятиями вас ознакомит полковник Соколов.
СОКОЛОВ (встает, зачитывает).
СИРОТКИН: Если вопросов и дополнений нет, товарищи, я думаю, мы можем перейти к обсуждению второго пункта повестки дня. Слово имеет начальник отдела полковник Широнин.
ШИРОНИН: В функции нашего отдела, определенные руководством Госкомитета, входит...
СИРОТКИН (прерывает): Функции отдела присутствующим известны. Познакомьте товарищей с конкретными ошибками, допущенными чехословацкими органами безопасности до введения в Чехословакию войск стран Варшавского договора, и нашими мероприятиями.
ШИРОНИН: Вас понял, Василий Гордеевич. Анализ развития событий в Чехословакии показал, что малейшее послабление диктатуры пролетариата, малейшее отступление от ленинских норм внутрипартийной демократии чревато опасными последствиями. Мы, можно сказать, предвидели развитие событий в Чехословакии. Как только стало известно, что в среде реакционной части чешской интеллигенции начались разговоры о коммунизме с «человеческим лицом», нам было ясно, что под этой маской выступают идеологические диверсанты Запада. Наши товарищи в Праге получили указание вести соответствующую контрпропаганду. Но к их голосам не прислушались. Когда в чешской печати появились материалы, которые до этого ходили по рукам...
ПЛЮХОВ: Вы имеете в виду антисоветские высказывания?
ШИРОНИН: Совершенно верно, Евгений Викентьевич! А также призывы к «свободе слова». Наше управление по указанию тов. Кегельбанова напрямую связалось с соответствующим управлением в Праге, но меры там принимать не спешили, ссылаясь на демократизацию в свете ленинских норм. Мы знали, что о каждом нашем посещении Праги докладывалось Дубчеку. В частности, во время одной из поездок в июле прошлого года, за месяц до того, как генерал армии Штеменко получил приказ о переброске войск на территорию Чехословакии, Дубчек, узнав о том, что полковник Соколов находится в Праге, пожелал с ним встретиться и уверял его, что для беспокойства оснований нет. В газетах же широко шли статьи националистического толка о том, что угроза суверенитету идет, якобы, не с Запада, а с Востока.
ШАПТАЛА: Мы тоже читаем газеты, товарищ Широнин. (Смех.)
ШИРОНИН: Короче говоря, мы представили руководству Госкомитета обстоятельный доклад. Он обсуждался в ЦК КПСС, и тов. Кегельбанов отдал распоряжение нашему управлению разработать систему мероприятий, которая позволила бы точно регистрировать отклонения в среде интеллигенции и также тенденции недовольства среди несознательной части рабочего класса.
ВАСИНСКИЙ: А крестьянство?
СИРОТКИН: В основном идейно-политическая сознательность крестьянства не вызывает беспокойства. Отдельные отклонения выравниваются областными и краевыми управлениями Госкомитета местными усилиями, и пока что мы имеем указание их данные не обобщать.
ШАПТАЛА: Надеюсь, собравшихся ознакомят с мероприятиями?
СИРОТКИН: Несомненно, Игнат Данилович. Для этого и проводится совещание. Нужно самокритично сказать, что отделы службы ПБ, у которых мы приняли дела, изрядно подзапустили работу, результатом чего явились бесконтрольные отклонения в науке, литературе и искусстве. Дело дошло до того, что авторы анонимных книг и даже писатели, недовольные нашей идеологией, так развязали языки, будто наших органов не существует. Эти задачи бывшему десятому отделу Службы ПБ не хватило сил решать.
ШИРОНИН: Теперь решим, Василий Гордеевич!
СИРОТКИН: До аплодисментов нам еще далеко. В частности, предстоит выяснить, какие психические отклонения толкают людей на антиобщественную деятельность.
ШИРОНИН: Наш отдел мобилизовал усилия и перестроил работу с учетом ошибок органов безопасности Чехословакии. Увеличился штат в ряде подразделений, количество и качество информации, собираемой среди населения. Этому способствовало освоение современной техники, которую Госкомитет приобрел во Франции и Японии. Аппаратура размещена на объектах Министерства связи и охватывает практически все отрасли народного хозяйства, науки, культуры и, по согласованию, объекты Министерства обороны. Мы полагаем...
ШАПТАЛА (перебивает): Что конкретно делается по Самиздату?
СИРОТКИН: Слово имеет начальник отдела по борьбе с информацией, порочащей наш строй, полковник Юданичев.
ЮДАНИЧЕВ: Поток Самиздата, хотя и не опасен сегодня, но имеет тенденцию бесконтрольно развиваться. Тщательное изучение информации, предоставленной соответствующими отделами службы ЦБ, а также нашими сотрудниками, помогло составить достаточно точную картину распространителей взглядов, отличных от принятых и даже полностью противоречащих им.
ВАСИНСКИЙ: Каковы размеры этого явления на сегодня?
ЮДАНИЧЕВ: Данные пока что приблизительные. Нами зарегистрировано около ста восьмидесяти авторов порочных, заведомо ложных и клеветнических измышлений. Полагаем, - в действительности их число вдвое-втрое больше. Сюда мы не включаем, хотя и держим на контроле, авторов сочинений, которые не являются прямо порочащими наш строй, но по разным причинам не могут быть опубликованы, читаются в рукописях и в таком виде переданы нам из редакций и издательств. Отдельно учитываем распространителей, их на учете по стране в целом около двенадцати тысяч. Число же читателей, которое установить еще сложнее, колеблется в пределах от пятидесяти тысяч до двухсот тысяч.
СИРОТКИН (перебивает): Последние цифры пока завышены нами сознательно, товарищи. Завышены примерно вдвое.
ШАПТАЛА: Это правильно.
СИРОТКИН: Мы тоже так считаем. Я хотел бы подчеркнуть, что мы прежде всего учитываем вопрос о политической опасности средств массовой информации - газет, радио, телевидения, как того потребовали от нас после Пражских событий руководители Партии и Правительства.
ЮДАНИЧЕВ: Разрешите доложить о проведенных мероприятиях. Благодаря внесению упорядочения в Уголовный кодекс РСФСР и других республик ликвидирован перехлест 56-го и последующих годов об отмене уголовного наказания за антисоветские высказывания. Проведена большая работа по регистрации всех типов множительных аппаратов, прежде всего пишущих машинок, и по контролю за ними. Затраченные силы и средства позволили изъять соответствующих лиц, и поток Самиздата резко сократился. По последним подсчетам, на восемьдесят процентов. Совместно с органами таможни и погранвойск была разработана система мероприятий, препятствующих провозу каких бы то ни было рукописей, фотопленок или записей на магнитофонной ленте за границу и ввоз литературы из-за границы.
ШАПТАЛА (перебивает). С Главлитом сотрудничаете?
ЮНАНИЧЕВ. Так точно! Для предупреждения проникновения отрывков и текстов Самиздата в открытую печать оформлены соответствующие указания Главлиту. Следующий этап - выявление авторов нелегальных произведений и группировка их по величине социально-политической опасности. Списки уточнены и представлены вам и руководству Госкомитета для решения вопроса о мерах по проверке их психического здоровья и изоляции наиболее активных авторов с целью трудового перевоспитания.
ГОЛОС: Вопрос назрел!
ЮДАНИЧЕВ: Сейчас разрешите показать фотографии. Включите, пожалуйста, экран. (Комментирует кадры.) Это небезызвестный Солженицын за работой по изготовлению своих сочинений. Его самого, шрифт его машинки, его машинисток, знают практически все оперативные сотрудники отдела. Это Солженицын на вокзале передает своим друзьям рукопись, которая отправится в Ленинград. Все содержимое портфеля Солженицына нами сфотографировано, его квартира и посещаемые им объекты прослушиваются. Лица, имевшие с ним контакт в разных городах, также взяты на учет. Размах деятельности этого самиздатчика таков, что он посетил квартиру одного из кандидатов в члены ЦК КПСС.
ШАПТАЛА: Это кого же?
ШИРОНИН: Редактора «Трудовой правды» Макарцева.
ЮДАНИЧЕВ: Профилактическую работу с Солженицыным затрудняют его связи с представителями дипломатического корпуса, и окончательного решения по данному вопросу руководством не выработано. Империалистическая же пропаганда делает на Солженицына большую ставку. А вот - Амальрик, автор переправленной на Запад рукописи «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года».
СИРОТКИН (перебивает): Все товарищи читали. Кто доложит о новых выявленных нарушителях уголовного кодекса?
КОЛЯДНЕЦ: Разрешите мне, Василий Гордеевич?
СИРОТКИН: Прошу! Замначальника нового отдела подполковник Коляднец.
КОЛЯДНЕЦ: В последнее время ликвидировано несколько крупных очагов Самиздата. В некоторых из них имелось по нескольку сот рукописей антисоветского содержания. Практически мы можем доложить, что сейчас нет такого сочинения, которое не было бы известно органам. Часто мы обладаем информацией о замыслах определенных лиц написать порочный материал.
ШАПТАЛА: Нельзя ли знать, что сочиняют такого рода писатели дома? Ну, устройство, которое передавало бы вам текст пишущей машинки? Я не инженер...
СИРОТКИН: Технически это пока, к сожалению, затруднительно осуществить, Игнат Данилович!
ВАСИНСКИЙ: Надо дать задание разработать.
КОЛЯДНЕЦ: Владельцы Самиздата, как правило, - ранее отбывшие заключение, и молодежь, чаще студенты. МВД по нашим указаниям их арестовывало, мы допрашивали, устраивали очные ставки, а затем выпускали, и это давало возможность выявить десятки их клиентов. В частности, в одной из квартир (Показывает слайд.) была обнаружена объемистая рукопись, анализирующая не только ошибки периода культа личности, но критикующая всю историю нашего государства, якобы неисправимые пороки нашего народа. Такого рода обобщения более вредны, чем солженицынские, но это мое личное мнение.
ШАПТАЛА: Автора нашли?
ШИРОНИН: Непростой орешек оказался, Игнат Данилович. Но обнаружили.
СИРОТКИН (помощнику): Принесите дело. Да, и рукопись - на случай, если товарищи захотят ознакомиться, мы для вас размножили.
КОЛЯДНЕЦ: Чтобы запутать следы, автор укрылся под фамилией французского маркиза Кюстина, выдав сочинение за историческое. По инициативе Василия Гордеевича мы организовали филологическую экспертизу, поймали, как говорится, с поличным. Как раз в струе новых указаний - идеологический фронт! Фамилия Ивлев, по образованию историк, член КПСС, работник газеты «Трудовая правда». Вот он! (Показывает кадры.) На работе... Дома... С женой... С друзьями... Аморальная, надо сказать, личность, которую мы...
СИРОТКИН (перебивает): С этим ясно!
ШАПТАЛА: Русский?
КОЛЯДНЕЦ: Так точно!
ВАСИНСКИЙ: Если нет профилактики, распояшутся еще больше! Им сколько демократии ни давай, все мало! Враг пробирается под самое сердце партии - в печать.
СИРОТКИН: Между прочим, в свое время были товарищи, которые упрекали органы за работу по профилактике Солженицына - а теперь... Мы подняли дело - оказалось, Ивлев этот был с ним связан. Как говорится, яблочко от яблони.
ЮДАНИЧЕВ: Позвольте шутку, Василий Гордеевич! На допросе один довольно известный писатель уверял нас, что «Хроника текущих событий» - листок, нами теперь почти выявленный, - якобы наша работа! Сведения о репрессиях, преследованиях распространяются быстро и запугивают чересчур активных, хотя действенных мер мы еще не предприняли.
ШАПТАЛА: Вы хотите сказать, полковник, что органы должны заняться выпуском Самиздата? (Смех.)
ЮДАНИЧЕВ: Почему бы и нет? Делать Самиздат такой, как нужно партии, государству, органам. И самим выявлять при этом граждан, слабых в идейном отношении. Но мы солдаты. Это - как прикажет руководство, Игнат Данилович!
ШАПТАЛА: Одна из новых задач органов - сглаживать противоречия в нашем обществе, а не обострять. Что конкретно делается по этому вопросу?
ШИРОНИН: Конкретно? Управление предлагает методы перевоспитания. Разрешите зачитать список лиц, отобранных для превентивной изоляции в местах лишения свободы. В список 5-е управление включило самых активных и, значит, самых социально опасных с тем, чтобы своевременно не допустить просачивания сведений о них за рубеж. (Зачитывает список.)
ШАПТАЛА: Это все придется еще согласовывать.
ШИРОНИН: Хорошо бы только побыстрей, Игнат Данилович.
СИРОТКИН: Да, тут промедление опасно. Проект решения мы подработаем и, если Егор Андронович дадут команду, сразу начнем. Правда, товарищу Кегельбанову на нас жалуются.
ШАПТАЛА (улыбаясь): Кто же?
СИРОТКИН: Товарищи, которые работают «наружу». Они считают, что мы недостаточно понимаем международную ситуацию и мешаем им, поскольку каждое наше действенное мероприятие вызывает отрицательную реакцию за границей. Но ведь если подходить с таких позиций, и они нам мешают. За границей работать легче, чем внутри. И средств отпускается больше. Мы не жалуемся. Просто, видимо, разумнее работать в контакте.
ШИРОНИН: Как на охоте: сообща на зверя навалиться и одолеть.
ЮДАНИЧЕВ: Тут главное не промахнуться, Василий Гордеевич! [26]
СИРОТКИН: Итак, товарищи, если вы нас в этом вопросе поддерживаете, будем просить санкции руководства. Тогда тов. Васинскому придется побеспокоиться о соблюдении соцзаконности.
ВАСИНСКИЙ: Постараемся. Очень затягивать не будем.
ШАПТАЛА: Вопросик, Василий Гордеевич. Есть данные о том, что среди инакомыслящих имеется значительный процент лиц еврейской национальности. Может быть, целесообразно войти с ходатайством о выделении у вас соответствующего отдела?
СИРОТКИН: Вопрос, как говорится, висит в воздухе. У данной национальности есть и ряд других отрицательных особенностей, которые беспокоят наше управление. Мы об этом уже советовались и получили «добро». Как только штатное расписание будет утрясено, начнем подбирать кадры. Позвольте теперь перейти к последнему пункту повестки дня - итогам ленинского коммунистического субботника. Слово имеет полковник Юданичев.
ЮДАНИЧЕВ: Коллектив нашего Управления хорошо потрудился, выполняя приказ руководства Госкомитета о субботнике. По предварительным итогам, на первом месте идет служба наружного наблюдения. Обыски и аресты в день субботника также проводились бесплатно, что сэкономило государству 32,7 тысячи рублей. Службы Управления, включая аппарат, работая безвозмездно в честь субботника, принесли государству экономию, которая в реальных рублях составила 298,1 тысячи рублей. Главное: ленинский субботник в целом по стране прошел организованно, без срывов и эксцессов. В том есть немалая заслуга органов, и наш коллектив вправе этим гордиться. Вмешательства спецвойск не потребовалось, хотя все дивизии находились в состоянии готовности ?1. Можно сказать, что и опекаемые нами инакомыслящие граждане вели себя в рамках. Согласно данным радиоперехвата, никто из них не сумел в этот день передать на Запад клеветнических сведений по поводу субботника. Коллектив 5-го управления готов к выполнению новых заданий Партии и Правительства.
СИРОТКИН благодарит всех участников совещания и объявляет повестку дня исчерпанной.
Отпечатано в двух экземплярах: 1-й - Председателю КГБ тов. Кегельбанову Е.А., 2-й - в архив 5-го Главного управления.
Стенографировала и обработала стенограмму ст. лейтенант Н.Матюкова (подпись).
Держа под мышкой тонкую папочку, Сироткин мягко пересек по диагонали приемную перед кабинетом Егора Андроновича и молча пожал руку референту Шамаеву. Тот привстал, на мгновение оторвавшись от бумаг.
- Скоро должен быть.
- Я подожду. Своих подчиненных Сироткин никогда не заставлял ждать. Он не стал садиться, подошел к окну, рассеянно оглядывая колесо площади Дзержинского, замысловато расчерченное по весне свежими пунктирами белой краски. Поток машин с проспекта Маркса загибался вокруг памятника и растекался струйками по улицам. Так простоял Василий Гордеевич с полчаса, внешне не выказывая никаких чувств и опасаясь отлучиться, поскольку тогда мог пропустить шанс войти первым. В приемную заходили еще два начальника управлений, интересовались, когда будет Сам. Они пожали руку Сироткину, перебросились парой фраз о погоде и вышли.
Но вот регулировщики вокруг памятника стали энергично отгонять жезлами автомобили к тротуару, освобождая середину площади, и Сироткин понял, что ждать ему осталось недолго. Промчалась черная «Волга» с мигающими желтыми огнями, за ней еще две. «Остановитесь! Прижмитесь к тротуару!» Стараются! - усмехнулся про себя Василий Гордеевич. Доказывают шефу, что зарплату им платят не зря.
К Лубянке уже катил черный пятитонный ЗИЛ-114, весь из танковой брони с пуленепробиваемыми стеклами. И сзади еще «Волга» с мальчиками в пуленепробиваемых жилетах. Сироткин губ не покривил, не вздохнул. Так и должно быть. Председатели приходят и уходят, а мы остаемся. Сегодня Егор Андронович есть, завтра сгинет, как все без исключения его предшественники: Ягода, Ежов, Берия, Серов, Семичастный, как железный Шурик. Нынешний долго держится и все равно сгорит. Они меняются, мы работаем. Командовать-то все умеют. Органам нужны думающие руководители с пониманием перспектив. Беда всех наших председателей в том, что им не хватает подлинной интеллигентности. Огорчает невозможность провести в жизнь достижения науки, усовершенствовать работу ведомства в целом.
Взять, скажем, консерватизм управления, работающего «наружу». Что за нелепая обособленность! Какие у них цели? Инакомыслие, с которым мы боремся вот уже несколько лет, идет с Запада. Только с Запада! Страдает основа наших основ - идеология. Управление по-прежнему твердит о промышленной разведке, о покупке на Западе нашими людьми фирм и банков. Да лучше бы органам специально готовить туда философов, писателей, журналистов, издателей, заполнить нашими людьми всю, не только коммунистическую, прессу, радио, телевидение, чтобы все больше свободной литературы на Западе выходило такой, как нам надо. Вот тогда и наступит истинное мирное сосуществование. Такие люди, как Кегельбанов, этого не понимают, говорят, что это очень дорого, эффективность не очевидна. В действительности же авантюризм - тратить деньги на вооружение, на средства физического уничтожения, когда врага надо уничтожить духовно. И я расходую силы на мышиную возню для того, чтобы угодить руководству.
Шамаев заглянул в кабинет и вскоре вышел. Значит, председатель уже поднялся на своем лифте и через потайную дверь появился в кабинете.
- Егор Андронович просит вас немного обождать.
Сироткин забарабанил пальцами по лежащей на подоконнике папочке. Вскоре, однако, загудел зуммер.
- Теперь можно.
- Здравия желаю! - Сироткин по-военному вытянулся у двери.
- Заходи, товарищ Сироткин, - приветливо произнес Кегельбанов, безымянным пальцем тронув переносье золотых очков.
Он стоял в углу кабинета, возле телевизора, в ярком свете солнца из окна, расправляя в вазе красные гвоздики. Егор Андронович вытер платком руки и сел за стол.
- Извини, что заставил ждать. Докладывай, товарищ Сироткин, внимательно слушаю.
Василий Гордеевич вынул из папочки стенограмму и, нагнувшись, положил перед Кегельбановым, а сам устроился в кресле сбоку, оказавшись ниже, так что ему приходилось смотреть на председателя вверх.
- Весна? - Кегельбанов мотнул головой в сторону окон, и глаза за очками весело сощурились.
- Так точно, весна, - сдержанно пошутил Сироткин.
Кегельбанов вздохнул и стал просматривать текст. В одном месте он, не отрывая глаз от строки, похлопал ладонью по столу, нащупывая карандаш, взял его и поставил на полях жирную красную галочку. Вытянув шею, Сироткин понял, какое место стенограммы привлекло внимание Егора Андроновича, и, вытащив, уже держал наготове другую бумажку, чтобы по окончании чтения положить на стол. Но Кегельбанов не стал читать до конца, спросил:
- А это?
- Список тоже готов, - доложил Сироткин. - Большая работа проведена, согласно распоряжению.
Прочитав список, Кегельбанов посмотрел на букет красных гвоздик в дальнем углу комнаты.
- Все это так, - протянул он, думая о разговоре, который состоялся полчаса назад с человеком, предпочитающим оставаться в тени. - Значит, считаешь, что у нас полное единство?
- Это в каком смысле? - осторожно уточнил Василий Гордеевич, угадывая логический подвох, но еще не поняв какой.
- Я имею в виду диалектическое единство, - глаза Кегельбанова смотрели на него, как ему показалось, с насмешкой. - С одной стороны, политических преступлений в стране нет. С другой - они успешно раскрываются. Так что ли?
- Примерно так, - для виду согласился Сироткин, оценив юмор. - Но можно ведь и чуточку иначе подвести базу: преступления успешно раскрываются, благодаря чему их может не быть.
- Может не быть. Но - есть.
Василий Гордеевич был опытным службистом и промолчал, чтобы дать возможность руководству развить свои мысли.
- Конечно, с оперативной точки зрения, чем быстрее, тем меньше забот, - Егор Андронович встал, снова пошел к цветам и еще раз поправил их. От хрустальной вазы блики побежали по потолку. Сироткин тоже встал и стоя поворачивался вслед за ходящим председателем. - Да и дело небольшое, можно бы разрешить. Но перспективно - мы должны демонстрировать единство партии и народа в преддверии столетней ленинской годовщины, и не диалектическое, полное! Как считаешь, Василий Гордеич, не помешают эти ваши превентивные мероприятия директиве о полном единении?
- Мы расхлебываем Чехословакию, - осторожно напомнил Сироткин. - Это ведь тоже...
Он замолчал, потому что почувствовал, что мыслит не в унисон с руководством. Доклада о выполненной работе не получается. Что-то изменилось, и предыдущее задание руководству уже неинтересно. В чем же дело? Какую сторону проделанного выпячивать, чтобы она была одобрена?
- Если я вас правильно понимаю, Егор Андроныч, открытые процессы сейчас не нужны?
- Открытые? Давай подумаем. Процессы делаете вы, а Запад обрушивается с нападками на Политбюро. Кого же тогда, спрашивается, и от кого мы охраняем?
- Но ведь была политическая целесообразность, и она давала свои результаты.
- Ты вот что, Василий Гордеич, - мягко прервал Кегельбанов, - в рамках профессиональных действуй, проявляй инициативу. Мы тебя за это ценим. Но в политику не лезь. Оставь ее нам, партийным работникам. Не возражаешь?
- Я человек военный: приказано - выполняю.
- Вот и хорошо. Значит, ты понял, что ситуация изменилась. Хотя и не настолько, чтобы отдыхать. Воспитывать интеллигенцию необходимо, особенно связанную с идеологией. Но чем меньше вас видят, тем лучше.
- Можно попробовать новые методы? - осторожно и как бы вскользь спросил Василий Гордеевич.
- Если врачи одобрили, я не могу запретить. Но не всех сразу. Попробуйте одного, не больше. Такого, кого в Европе не знают.
- Найдем!
- Найдете-то найдете. Но не надо, повторяю, политики. Разнообразьте методы! Почему я должен вас учить? А остальных спустите пока в Московское управление, пускай присмотрят. После столетия видно будет.
- Все понял, - сказал Сироткин. - Дело я захватил. Желаете взглянуть?
Но Кегельбанов уже думал о других вещах, более государственных.
- Не будем топтаться на месте, - поморщившись, сказал он. - На днях будет обсуждаться вопрос о средствах, необходимых для расширения органов. Нужно заинтересовать значительными мероприятиями, оправдать внимание. У тебя есть предложения, товарищ Сироткин?
- Конкретно я не готов, а в общем, так сказать, виде нужны средства на экспериментальные исследования.
- Над людьми?
Сироткин промолчал. Кегельбанов думал с полминуты. Дужки золотых очков искрились от солнца.
- Это интересно, но пока рановато. Подработайте сперва теорию. Еще что? Ладно, потребности управления изложи письменно, мы посоветуемся. У тебя все?
- Один вопросик, - Василий Гордеевич понял, что аудиенция закончена. - Звонили из МВД: в Москве убийца ходит по квартирам с напильником. Убивает женщин, некоторых мертвыми насилует. Около сорока жертв. Сами найти не могут, просят помочь.
- Помочь? Они что думают - у нас много свободного времени? Или кадры лишние? Как сам-то считаешь?
- Я так и ответил, - сказал Сироткин, еще раз наклонив голову.
Только после восьми вечера человек с густыми бровями закончил подписывать бумаги и отправил из кабинета троих своих помощников. Сразу стало тихо, до тяжести в ушах. Он не любил такую тишину, она угнетала. Он подошел к окну, занавешенному плотной белой портьерой, и глянул в щель. Там тоже тишь. Брусчатая площадь со сквером перед окном до самой царь-пушки пустынна. Население в Кремль уже не пускали. У подъезда стояли два автомобиля. Только нового ЗИЛа не было, чтобы не смогли определить, где хозяин сейчас. Охрана выдумывала свои хитрости.
Он устал. Глаза, переутомленные долгим напряжением, то и дело увлажнялись. Потягивало низ живота - неприятное ощущение, от которого он никак не мог избавиться уже давно. Но он улыбался, с непотерянным от возраста любопытством оглядывая площадь, и настроение у него было приподнятое. День прошел хорошо, много сделано. Ценность уходящего времени он чувствовал теперь острее, хотя не терял иронии по отношению к себе самому. Это помогало сохранить заряд оптимизма и твердость духа, которых большинство его сподвижников лишились.
Вот и теперь, вспомнив что-то, он хмыкнул, прошел к столу и, порывшись в нижнем ящике, вытащил небольшую цветную репродукцию с картины художника Налбандяна. Иосиф Виссарионович в военной форме стоял в этом самом кабинете. Мебель, правда, сменили. Края репродукции помялись, лежала она тут, конечно, давно. Осваиваясь в этих помещениях, он, новый хозяин, нашел ее в столе одного из референтов и принес к себе. Сталин чуть заметно улыбался.
Человек с густыми бровями вынул из среднего ящика стола ножницы и аккуратно вырезал голову Генералиссимуса, стараясь не задеть воротничка и маршальской звезды. Голову он, взяв двумя пальцами, аккуратно опустил в мусорную корзину. Затем, порывшись, вынул из ящика свою фотографию подходящего размера и положил под репродукцию. Голова оказалась чуточку больше, и ему пришлось еще подрезать края отверстия.
Рассмотрев себя в форме Генералиссимуса, он пришел к выводу, что форма ему идет. Получить бы эту власть, когда был моложе, столько удалось бы осуществить! Он стал подсчитывать количество орденов и медалей у Сталина и у себя. Вычитал столбиком, аккуратно ставя точки над уменьшаемым, если занимал десяток. Наград у Сталина оказалось больше на одиннадцать штук. Но ведь Сталин уже не получит орденов, а меня Родина может наградить еще, если я буду работать честно, с полной отдачей сил.
Эта мысль развеселила его. Сталин никогда не относился к побрякушкам серьезно, но того уверяли, что это важно. Против некоторых традиций невозможно бороться. Чем шире у тебя власть, тем меньше можешь сделать. Хозяином самого себя он был в молодости, на маленьких должностях. Тут теперь все налажено, крутится помимо воли. Да любой подчиненный помыкает тобой, а все вместе они делают что хотят. Иногда он еще не успел сообразить - уже рапортуют: дело уже сделано.
Зазвонил телефон. Он снял трубку, кашлянул.
- Вам не нужен товарищ Сагайдак? Можно соединить?.. Соединяю.
- Здравия желаю, Сизиф Антоныч! - приветствовал он. - Как ты себя чувствуешь?
- А вы? - спросил Сагайдак. - Если память мне не изменяет, настало время увидеться. Когда сможете выкроить полчаса?
- Давай завтра. Хотя нет, завтра среда - заседание Совета Министров. Тогда в четверг. В четверг у меня Политбюро. В пятницу тоже не получится: секретариат ЦК.
- Когда же?
- Знаешь что? Сейчас.
- Хм, - произнес Сизиф Антонович. - Я готов.
- Добро! Высылаю машину.
Он сгреб со стола репродукцию художника Налбандяна с вырезанным на месте головы отверстием и, разрывая на мелкие кусочки, отправлял ее в корзину, когда зазвонил другой, прямой телефон.
- Кегельбанов беспокоит. Вы не смогли бы принять меня для короткого доклада?
Товарищ с густыми бровями сопел в трубку, затрудняясь, что отвечать. Кегельбанова нельзя было не принять - видимо, что-то важное, о чем он не хочет говорить по телефону. Но надо будет вникнуть, принять решение, а он устал, надо передохнуть.
- Сделаем так, - он нашелся. - Как только освобожусь, позвоню. Ты где будешь? На даче? Добро!
Он глянул на электрические часы: минула половина девятого. Скоро должны привезти Сизифа Антоновича. Прислушался к шагам за дверью. Возможно, это уже доставили.
По коридору в сопровождении заместителя коменданта Кремля, одетого в темно-голубой костюм, действительно шагал степенной походкой здоровяк Сизиф Антонович в замшевом пиджаке цвета загорелой женской спины и хорошо отглаженных серых брюках, помахивая чемоданчиком «дипломат». Рядом с ним семенила сдержанной походкой миниатюрная Алла, время от времени касаясь плечом спутника.
Сагайдак немало удивился, будучи приглашен не на дачу, а в Кремль. Он вошел в лоджию, где Алла принимала воздушную ванну.
- Собирайся, детка, да побыстрей! - сказал Сизиф Антонович. - Выезжаю на одно дельце, и ты понадобишься. Только вот что: оденься поскромнее и не забудь комсомольский значок.
Теперь Алла шла по коридору в строгом костюме, чуть похожая на стюардессу международной линии Аэрофлота, в юбке всего на двадцать один сантиметр выше коленок. На одной из ее остреньких грудей красовался комсомольский значок, на другой - знак «Отличник социалистического соревнования». Мягко-зеленый цвет стен, на которые ложились едва заметные тени от складок белых шелковых занавесей, всплошную закрывавших окна, создавал приятный полумрак. Чуть поблескивал под ногами светлый паркет идеальной чистоты. Мягкие дорожки глушили шаги. На каждом повороте стоял солдат в коричневой гимнастерке и коричневом берете, без оружия, глядя одновременно в обе стороны коридора.
Заместитель коменданта остановился, попросил подождать. Прислонив «дипломат» к дивану, Сагайдак утонул в мягком кресле. Алла, сложив руки на стиснутых коленках, скромно села рядом. Однако долго не пришлось ждать. Едва майор успел распахнуть створки дверей, человек с густыми бровями вышел, поспешая навстречу, и развел руки, готовясь обнять поднявшегося Сагайдака.
- Здравствуй, родной! - воскликнул он. - Очень рад! Спасибо, что не забываешь меня.
Гостю пришлось немного нагнуться, хозяину - встать на цыпочки, чтобы их роста совпали, и они обнялись.
- Мадам! - повернувшись затем к Алле, молодцевато проговорил хозяин и поцеловал ее узкую, как дощечка, руку.
Алла трогательно заморгала длинными ресницами. Стал красить брови, отметил Сизиф Антонович, продолжая улыбаться.
- Вы у меня здесь не бывали? - спросил хозяин. - Тогда пройдемте, покажу.
Он открыл дверь и движением руки пригласил их, заботливо пропустив вперед. В длинном помещении со стенами, обитыми красным деревом, вокруг бесконечного стола, крытого зеленым сукном, были аккуратно расставлены стулья, обтянутые зеленой кожей. На столе возле каждого места лежали аккуратно заточенные четыре карандаша и чистый блокнот.
- Здесь заседает Политбюро, - сказал хозяин. - Как пишут газеты, ленинская традиция, так что мы ее не нарушаем.
Сагайдак внимательно посмотрел на собеседника. В душе Сизифа Антоновича непонятным образом сочеталась заботливость с отвращением, человеческое неприятие отдельных людей с врачебным долгом лечить их. Как больной зуб сводит на нет пышное здоровье тела, это страдание было единственным изъяном в его счастливом, абсолютно циничном существовании. Разве этот твой больной виноват, который раз спрашивал он себя, что на свете Божьем для него не нашлось должностенки помельче? Разве он не хочет спрятаться в деревне, нянчить внуков? Разве он не в трагическом положении?
- Извините, дорогой! - Сагайдак заставил себя отрешиться от этих неуместных раздумий, потому что хозяин что-то говорил ему. - Я не расслышал.
- Я говорю, вон там, во главе стола, сидит товарищ с густыми бровями, - он смеялся и приглашал смеяться над собой. - Здесь он выступает с докладом. Вот здесь проверяет и подписывает важные документы в присутствии членов Политбюро. Тут выясняется, кто может и кто не может ничего сказать.
- Ясно! - сочувственно улыбался Сизиф Антонович.
Хозяин тоже засмеялся, глаза его заблестели. От смеха он наклонялся вправо и влево, бриллиантовая заколка на его красном галстуке засверкала. Алла вежливо присутствовала. Она все понимала по губам, но обладала способностью пропускать мимо то, что ей было неинтересно.
- Эта дверь куда? - спросил Сагайдак.
- В ореховую комнату. Зайдите, не бойтесь. Тут сидят и обсуждают вопросы до заседания. Демократия!.. Ну, прошу в мой кабинет.
- Отсюда я руковожу, - устало произнес он и обвел рукой круг.
- Можно мне попробовать? - улыбнулся Сизиф Антонович и вежливо пробрался к креслу.
Часть письменного стола занимало стеклянное полушарие с вдавленными в него золотыми монетами. Рядом лежали нераскрытые «Известия», «Правда» и «Трудовая правда», за ними шариковые ручки немецкой фирмы «Вульф».
- Что это? - Сагайдак ткнул в блок с телефонами на маленьком столе.
- Связь с любым пунктом страны.
- А кнопочки? Их тут штук пятьдесят.
- Верхние - любой член Политбюро, ниже - секретариат ЦК, остальные - Совмин, Госплан, министры...
- Ясно! А вон тот красный аппаратик? - Сизиф Антонович повернулся во вращающемся кресле.
- Красный телефон - прямая связь с руководителями стран Варшавского договора.
- А это?
Под стеклом лежали две трубки - серая и красная. Ниже - раз, два, три... пятнадцать кнопочек. Хозяин замялся.
- У-у! - не обиделся Сагайдак. - Да вы, я вижу, имеете связь с самим Господом и его апостолами.
- Вот именно!
- Ну а я? Гожусь на это место?
- Сидеть в кресле годишься, Сизиф Антоныч, - охотно согласился хозяин. - Но дальше-то что? Как управлять? Что конкретно делать? Дома в кресле легко анекдоты про вождей рассказывать. А вот как крутить руль? Чуть что - сам знаешь. Пойдем-ка лучше выпьем по чашечке кофе, дорогой мой доктор!
Хозяин раздвинул гардины и открыл потайную дверь, похожую на книжный шкаф. В соседней комнате по-домашнему стояли кровать, лакированные кресла, зеркало. Диван был застелен цветастым ковром. На коричневой тумбочке возле телевизора лежали зажигалка и сигареты. Алла взяла со стола цветную фотографию. На ней был изображен человек с густыми бровями в очках за рабочим столом. Он что-то писал.
- На фотографиях они меня омолаживают, - сказал хозяин. - Но ведь это неправда!
- Бывает! - неопределенно протянул Сагайдак.
- Бывает? Но кто их заставляет писать чепуху? Мы требуем, прорабатываем - толку чуть! Ведь иной раз в газете и почитать нечего.
Осторожно постучав в дверь, вошел официант, стал быстро сервировать стол.
- Коньячок ставить?
- Ни в коем случае! Можешь быть свободен.
Хозяин проводил его глазами, приложил палец к губам и только тогда подошел к дверце сейфа, скрытой в стене.
- Пить не будем, - строго сказал он. - Лишь по глоточку, по случаю встречи. Ведь еще недавно много пил, много ел и был здоров, как бык. Ты смотришь на меня с укором: толстеть нельзя, сидеть целый день нельзя! А как же руководить страной?
Сизиф Антонович в тон собеседнику предложил:
- Может, руководить стоя?
Генсек усмехнулся и погладил ногу, в которой у него сидела пуля. Сагайдак знал о ее происхождении. На героической Малой Земле полковника, у которого тогда еще не было таких величественных бровей, другой офицер застукал на диване со своей женой. Полковник хотел выпрыгнуть в окно, но пуля его догнала.
- Болит? - заботливо спросил Сизиф Антонович.
- Поднывает.
- Тогда перейдем от международных дел к внутренним.
- Сагайдак поднялся, открыл «дипломат» и вынул оттуда мятый белый халат. - Где тут у вас раковина? Помочитесь! Я проверю напор струи.
- Разве это важно? - с опаской спросил хозяин, покосившись на Аллу.
- Очень! Она отвернется. Так... Напор пока ничего, неплохой...
- Ну вот! Я говорю, я еще кое-что могу! Послушай, Сизиф Антоныч, скажи мне как другу: какой напор у... ну, ты знаешь, того, который всегда в тенечке?
- Так ведь... - начал было Сагайдак.
- Знаю, знаю! Медицинская этика. Но мне-то, по дружбе, можешь сказать? Хуже или лучше? Я ведь никому!
- Что поделаешь? Конечно, - стал выкручиваться доктор. И наконец нашелся. - Должен прямо сказать: у вас у обоих с этим делом хорошо. Оба вы готовы хоть сейчас на субботник. Впрочем, посмотрим. Снимайте штаны - и на четвереньки, как всегда в позу лошадки. Алла, девочка, мне перчатку и вазелин.
Покорно спустив брюки, больной взобрался на диван. Верхняя его часть в рубашке и галстуке все еще оставалась Генеральным секретарем, нижняя, покрытая бледной кожей с пупырышками, оказалась обыкновенной частью рядового члена партии. Сизиф Антонович опытными движениями натянул на правую руку резиновую перчатку. Алла открыла баночку. Зачерпнув указательным пальцем вазелина и пошлепав другой рукой больного, доктор заставил его подвинуться и присел на край дивана. Пальцем он провел по телу, разделяя его вдоль на две половины, будто намечая место для резекции, затем нащупал нужную точку и резким движением ввел палец.
- Ого!
- Тяжело в леченье - легко в гробу, - пошутил Сизиф Антонович. - Ну-с, поглядим, как там дела. Знаете анекдот? Уролог говорит больному: «Прошу вас наклониться». Тот ему: «Слушай, дорогой! В такую интимную минуту говори мне "ты"!» Больно?
- Не очень.
- А так?
- Ox! Больно!
- Кстати, у меня к вам небольшая просьба. Есть такой Макарцев, редактор «Трудовой правды».
- Знаю, как же!
Врач ласково водил пальцем поперек предстательной железы.
- Так вот, его сын в милиции.
- У Щелокова?
- Ну, может быть, не лично у него. Нельзя ли дело закрыть и мальчика выпустить?
Сизиф Антонович нажал посильнее.
- Ой-ой! Больно же!
Доктор краем глаза глянул на телефон, соединяющий со странами Варшавского договора. Хорошо, что до него сейчас не дотянуться, еще неизвестно, чем бы массаж кончился!
- Понимаю, что больно, - вдруг жестоко сказал он. - Но массаж необходим, дорогой! Будет лучше работоспособность и общий тонус. Так как насчет мальчика Макарцева? И нажал еще сильнее.
- Постараюсь.
- Вот и хорошо, - палец Сагайдака обмяк и ласково заходил поперек. - Ну, на сегодня хватит. Девочка моя, сделай укольчик новокаина.
Алла быстро извлекла шприц, отбила головку у ампулы. Потерев кожу чуть пониже спины ваткой, смоченной в спирте, она ловко сделала укол и поцеловала потертое место.
- Можете одеваться, - сорвал резиновые перчатки Сагайдак. - Я доволен.
- Спасибо, Сизиф Антоныч, министерский ты ум. Послушай, раз речь пошла о Макарцеве. Ведь это он поднял идею, и сейчас все ведомства хотят получить деньги от субботника. Ты бы куда их использовал?
- Если не шутите, давайте на импотентологию! Ведь будущее человечества от этого зависит.
- Знаю, знаю, от чего зависит будущее человечества! - хозяин похлопал доктора по плечу. - По-твоему - от женилки. А вот министр обороны считает - от ракет. Кому мне верить? Ox, Сизиф Антоныч, если бы я мог сам решать! Все приходится пробивать, протаскивать, согласовывать. Иногда руки опускаются! Власть нынче у всех. Каждая кухарка власть имеет. Не захочет - не накормит, и ничего ей не сделаешь. У всех власть, потому что демократия. Один я без власти. От всех завишу. Вот я тебе пообещал насчет макарцевского сынка. Макарцев - наш человек. Что сделать, и не знаю еще. Крутишься, как белка в колесе.
В воротах Спасской башни загодя засветились зеленые светофоры, и часовые напрягли спины. Машина промчалась через Красную площадь мимо Лобного места и памятника Минину и Пожарскому к улице Куйбышева.
Сизиф Антонович молча глядел на дорогу. Чем больше пользовал он человека с густыми бровями, тем большей симпатией к нему проникался. Конечно, ко мне он относится лучше, чем к другим. Все Четвертое Главное управление Минздрава дежурит возле него днем и ночью. А лечу его я, им он не доверяет! И что мне за дело до других? Он веселится, шутит, но не от радости. Это пляски на похоронах. Все несчастны в стране, он даже более несчастлив, чем остальные. Ему в жизни не повезло. Все люди, а он вождь. Я по сравнению с ним - свободен! Он по сравнению со мной - раб. Тот, который в тени, стоит за спиной и дергает этого, но и тот не главней. Боже, какая страшная власть! Все скованы цепями и постоянно тянут друг друга, не зная куда идти. Рап прав: это клетка для всех. Не так ли, девочка моя?
В знак согласия Алла опустила ресницы. Она всегда читала его мысли и чаще всего принимала их без возражений.
Усевшись за стол, товарищ с густыми бровями пошевелил кожей на переносице и помассировал пальцами брови, что помогало бороться с перхотью. Он выдвинул средний ящик, вынул из него пачку сигарет. Он сражался с собой, оберегая голосовые связки, которые теперь пребывали в состоянии хронического воспаления. Ему велели ограничить себя одной сигаретой в час и привезли импортный автоматический портсигар, часовой механизм которого открывал крышку раз в час. Но уже через двадцать минут он не мог дождаться, когда она откроется снова. Пришлось пойти на хитрость. В другом кармане пиджака и в столе он стал держать резервную пачку сигарет и в промежутках курил их. А врачам говорил, что благодаря автоматическому портсигару курит меньше. От сигареты его отвлек телефонный звонок. Услышав голос, он обрадовался, глаза засветились.
- Папа, когда домой собираешься?
- Здравствуй, дочка. У меня очень много работы. Только сейчас заканчиваю.
Он был рад, что она позвонила. Домой не хотелось. Такие минуты полного покоя удавались редко.
- Приезжай скорей! Братец прилетел. И я тебя не дождусь.
- Дождешься! Раз вся семья в сборе, скажи матери, сейчас буду.
Жена дремала, сидя на кухне, но не ложилась. Она услышала, как хлопнула дверь лифта, и открыла сама, не дожидаясь звонка. Две собаки - дог и сибирская лайка - бросились с визгом в прихожую, обгоняя хозяйку. Обе подпрыгивали, норовя лизнуть хозяина в лицо. Он успокаивал их, ласково гладил, трепал за уши.
- Прошу тебя, не сердись на дочь, - быстро заговорила жена, опережая возможную реакцию. - Просит денег три с половиной тыщи - в долг. Надо дать.
- Знаю я ее «в долг»! - засмеялся он.
Жена повесила его плащ на тонкой меховой подкладке.
- Ты плохо выглядишь. Опять курил? Ужинать будешь?
- Некогда. Я привез документы, придется поработать, - Он смотрел на ее доброе, круглое лицо с некрасиво торчащими в разные стороны зубами. - Дай ей денег. Конечно, дай. Что с ней делать, раз у нее бес в одном месте!
- Уже отсчитала.
Он переживал, что дочь относилась к нему потребительски и доставляла немалые огорчения. Родила девочку, оставила у нас и вовсе по рукам пошла. Скандалит, куролесит, пьет. Хорошо хоть за границу ездит инкогнито. Теперь доложили, что познакомилась и встречается с подполковником МВД. Нужно, чтобы он на ней женился, хватит меня позорить. Ведь сама-то не девочка - сорок!
Поцеловав дочь, разговаривать с ней он не стал, направился в свою комнату, где у него стоял стол и диван, намереваясь лежа прочитать несколько бумаг. На диване лежал, подняв ноги в ботинках на спинку, сын. Возле дивана на полу стояли бутылка и рюмка. Собаки приплелись следом, улеглись на ковре, постукивая хвостами об пол.
- Пьешь, значит, по-прежнему, сынок?
- А, батя, здоров! Совсем ты загулял.
- Дай-ка я прилягу на диван, а ты посиди. - Отец нагнулся и поцеловал его, рассмотрел, что бутылка на полу - минеральная вода. - Надолго в Москву?
- Дня на два, если не поможешь остаться подольше.
- Надоела Швеция? И чего бы ты хотел?
Почему дети не спросят у меня, как мое самочувствие, как дела? Почему вспоминают про отца, только когда нужна помощь? Это моя вина. Какими бы они ни были - моя. Я в его годы грудью пробивался - он на всем готовеньком. Но, в сущности, он добрый.
- Как там мои внуки?
- Отлично. Тебя велели целовать. Летом привезу сюда на дачу.
- И какой же помощи ты ждешь от меня, сынок?
|
