Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com

  K началу Тексты Независимые расследования Русские мифы
Юрий Дружников

Сад Эпикура на московской кухне

     Сразу уведомлю читателя, что нижеследующее — ни в коем случае не мемуары, а лишь размышления, то есть — реминисценция, не более.

     В 1972 году, пребывая в Союзе советских писателей, отправился я в издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая Гвардия», в редакцию серии «Жизнь замечательных людей» предложить книгу, которой в ЖЗЛ не было: об Эпикуре. Конечно, у меня был резон. Кое-что за пазухой. Некий скромный подтекст. Но я ведь не с луны свалился, поэтому подкрепил заявку правильными цитатами из классиков марксизма, у которых можно найти соображения обо всем.
     Заведующий замечательными людьми (фамилию не хочу вспоминать из-за непрезентабельности личности) выслушал мои «за» не перебивая, посмотрел на меня рентгеновским взглядом и строго спросил:
     — А Эпикур был членом ЦК комсомола?
     Ушел я ни с чем. Они в то время печатали книги о замечательных стахановцах, доярках и пограничниках с их замечательными собаками, хотя все знали, что Стаханов спился, доярки приписывают, пограничники храпят.
     После я думал: неужели они там, в «Молодой гвардии», такие пронзительно умные, что сходу просекают неконтролируемые ассоциации? Как ни странно, вскоре меня перестали печатать и чуть позже выгнали из Союза писателей, — в общем-то, за Эпикура. Для славного брежневского времени ассоциаций у древнегреческого мудреца на самом деле более чем достаточно.

      «Каллос агатос»

     Так называли Эпикура в Афинах, что значило «доблестный, прекрасный человек», хотя врагов и завистников у него было хоть отбавляй. Если отбросить писательские выдумки, мы мало знаем о его детстве и юности; факты в разных источниках подчас противоречивы. Точная дата его рождения: то ли 342-й, то ли 341-й до Рождества Христова и смерти то ли 271-й, то ли 270-й год — оспариваются.

     Он родился вторым из четырех братьев и провел детство в греческой области Ионии, на острове Самос, вблизи нынешнего турецкого берега. То была родина Пифагора. Неокл, отец его, был афинским клерухом — более бедная категория афинян, которые осели на колонизированных территориях. Служил отец школьным учителем. Херестрата, его мать, занималась заклинанием злых духов. С детства Эпикур сопровождал мать, когда она ходила по домам, воюя с демонами. С тех лет в памяти сохранился ужас от постоянной близости чего-то зловещего и страх. Он похвалялся, что вырос без учителей, но другие про него вспоминали, что ученики Платона и Демокрита кое-чему его обучили.
     Ему было пять, когда умер Платон, шесть, когда Александр Македонский бросил армию на материковую Грецию усмирять восставшие против него города, потом отхватив у персов Малую Азию, восемнадцать, когда Македонский умер, и двадцать, когда умер Аристотель.
     Эпикур приплыл в Афины, чтобы отслужить в армии. В тот год из Афин отбыл Аристотель, но дух философии его и Платона присутствовал в гостиных. В это время семье Эпикура пришлось покинуть Самос, захваченный македонцами. Родственники поселились в Колофоне, на Мраморном море, южнее Константинополя, и сын вскоре присоединился к родителям. В Колофоне он учительствует в богатых домах, потом живет в городе Митилене на острове Лесбос.
     После смерти Македонского великая его империя распалась. Части эллинистических государств стали объединяться в военные союзы друг против друга. В 322 году Македония победила Афины, и с греческими демократами расправлялись жестоко. Сверх того греческие города подвергались нападениям пиратов с моря. Пираты насиловали женщин, уводили на продажу жителей. Работорговля процветала.
     В митиленской гимназии ироничному Эпикуру то и дело доставалось от последователей Платона и Аристотеля. Обвиняли в ереси. Спасаясь от травли, он бежал и едва не утонул в море, если верить древнему биографу. Поселился в Лампсаке — греческой колонии, мифической резиденции бога Приапа, покровителя плодородия. Поскольку греческие колонии распространились на берега Черного моря, Эпикур вполне мог бы посетить и юг будущей России. В Лампсаке складывается круг его единомышленников, школа Эпикура.
     Книжка про него в ЖЗЛ вышла в теперешнюю либеральную эпоху и не моя. Но ведь в советском пространстве Эпикур не только не был запрещен, как какой-нибудь Ницше, но рекомендовался для употребления философами, был вставлен в научные трактаты, правда, в мифологизированном виде.
     Увесистые труды написаны о том, за что Эпикура уважал лично Маркс. Он поправил Гегеля, который назвал эпикурианство «принципиальным недомыслием». Маркс в диссертации объяснил прогрессивному человечеству, что думал Эпикур, хотя и не высказал. Ирония в том, что материалиста Эпикура Маркс расхваливал, причем сам тогда был идеалистом, но это открыло древнему греку дверь в советскую философию. Постепенно Эпикура сделали неким древним марксистом. В теории у него три части: каноника (учение о познании), физика и этика. Сия последняя — главная часть, однако именно эту часть подзабыли и извратили, ибо у марксистов самая бесчеловечная часть философии — как раз их этика.
     Материалистом сделать Эпикура непросто. Естествознанием он не интересовался, математику отвергал как бесполезную. Он говорил и просто несуразности, например, что закономерности небесных явлений — это праздные измышления астрологов. И вот физику Эпикура раздули, назвав его «основателем теории атомизма». Пишут, что его концепция атомизма повлияла на последующий мир. По-моему, он повлиял (и влияет) на мир своей личностью, своими человечными мыслями.
     В несладкое время довелось ему жить. Отсюда логический шаг к Саду Эпикура.

      Рассадник вольнодумцев

     Ошибка считать, что одежды у древних греков были белыми, — просто мы привыкли к виду музейных мраморных статуй. Афиняне любили яркие цвета. Ошибка, что ходили в хитонах, ибо хитон — нижняя одежда мужчин и женщин, кусок ткани, заколотый на плечах. Из дома выходили, обязательно надевая гиматий: нечто вроде плаща, драпирующего тело. Добавьте к этому сандалии на босу ногу — вот и будет облик Эпикура.

     Шестидесяти пяти лет, после всех испытаний, он переселился в Афины, приобрел небольшой дом, кусок земли и открыл свой маленький университет. Архитектор Аполлодор вспоминал: «Друзья отовсюду съезжались к нему и проводили с ним время в его саду, который он купил за восемьдесят мин». Много это или мало? «Мина» по весу полтора кило – может, он заплатил золотом? В саду он работал сам, трудились между беседами и ученики его.
     Он отмежевался от властей, от политики и общественной жизни, посещаемый почитателями-единомышленниками. Он сделался их наставником на всю жизнь. В беседах и текстах учили почитать родителей, беречь друзей, уважать рабов — и сам глава школы был на деле таковым. Тут копировали и распространяли рукописи. Те, кто следовали жизненным устоям Сада, говорят, были счастливы, как его хозяин. Это оказалась большая, сплоченная семья, что вызывало зависть его оппонентов. Клевету Эпикур игнорировал. На деле в Саду он ратовал за умеренную скромную жизнь, мужество в преодолении трудностей.
     В Саду сложилась его философия. Думаю, что Маркс две тыщи лет спустя польстился на мысль Эпикура, что философия — это деятельность, которая приводит к счастливой жизни, и решил своей философией облагодетельствовать всех нас. Эпикур же остерегал относиться к философским воззрениям со звериной серьезностью. Он, простите за тавтологию, не принимал принятых норм, не признавал довлеющей идеологии. Шуточные прозвища, данные Эпикуром философам: Гераклита звал Баламутом, Демокрита — Ерундокритом, — призывали учеников думать самостоятельно. При этом Эпикур оказался одним из основоположников западной философии, в России недооцененным. На мой взгляд, прозвище «Баламут» больше подошло бы Ленину.
     Гегель пинал Эпикура за то, что тот игнорирует конечную цель бытия — мудрость Творца. Но размышления Эпикура о божественном поистине прелестны. По его мнению, в неизвестных пространствах, называемых метакосмиями, между бесконечными мирами бессмертные боги, сотворившие эти миры, живут весело и безмятежно. Но в дела сотворенных ими людей боги принципиально не вмешиваются — ведь это нарушило был их, богов, безмятежное существование: с нами, человеками, одни хлопоты. Боги подают людям пример, как правильно жить. Нам грешным остается поклоняться богам, но ждать от них помощи или наказания не приходится. Доказательства? Да ежели Боги такие заботливые и всемогущие, откуда берется в нашей жизни зло? Но Эпикур добавлял: «Лучше верить в богов, чем быть рабом неумолимой госпожи, изобретенной физиками и называемой необходимостью».
     Вселенную, по его изящным взглядам, составляют только два типа вещей: тела и пустота. Тела видны, пустота же нужна, чтобы телам передвигаться. Тела состоят из невидимых частиц — атомов. Рассуждения были важны для познания мира, но не о них сейчас речь. Важнее, что из этого вытекали моральные взгляды Эпикура. Стало быть, и боги, «живые идолы» — не что иное, как набор атомов.
     Размышляя о человеческом существе, Эпикур разложил наши потребности на три типа. Прежде всего, потребности необходимые, то есть естественные. Если их не удовлетворять, они причиняют страдания (пища, одежда). Затем потребности тоже естественные, но не необходимые (например, секс). Удовлетворить эти потребности труднее. И последнее: потребности не естественные и не необходимые. Тут будут богатство, роскошь, честолюбивые стремления и прочее. Таких потребностей у человека не перечесть, удовлетворять эти потребности весьма тяжело, поскольку человек ненасытен.
     Отсюда изумительный стержень эпикуровых мыслей: чувство меры. «Велик тот человек, — говорил он, — кто глиняной утварью пользуется как серебряной, но не менее велик и тот, кто серебряной пользуется как глиняной». Или: «Если хочешь сделать Пифокла богатым, нужно не прибавлять ему денег, а убавлять его желания». И вот это про власти: «Кому не кажется максимумом изобилия то, что есть, тот останется бедняком, даже сделавшись хозяином всего мира».
     Если серьезно, то термин «эпикурейство» придумали завистники и враги, чтобы оклеветать отца-основателя. Добавил сарказма и сплетен простой факт, что в Сад Эпикура женщины были вхожи наравне с мужчинами. Но практикой телесных наслаждений там не занимались. Пытался кое-что делать его лихой ученик Метродор, но в Саду у Эпикура многие протестовали. Удовольствие, по Эпикуру, есть альтернатива страдания. Страдает человек оттого, что его раздирают страсти, мучат страхи. Удовольствие невозможно без ограничений себя, без, если хотите, аскетизма. Основа всего — невозмутимый покой души, атараксия, торжество человеческой добродетели.
     Звучит наивно, возразят мне, как, наверное, возражали ему. Жил Эпикур на грешной земле, окруженный несогласными с его взглядами. Учил толерантности, установив некий modus vivendi в полемике с не-эпикурианцами. Пояснял: только в этом безмерность свободы.
     Большая часть мыслей Эпикура перетекала к его ученикам. В Саду сформировался Федр, учитель Цицерона, и Филодем, которого считают одним из учителей Лукреция, автора поэмы «О природе вещей». Личной собственности в Саду не существовало, но, как подчеркивает великолепный знаток Древней Греции философ Сергей Трубецкой «коммунизм отвергался». Значит, коммунизм отвергался еще за два тысячелетия до его недолгого, но растлевающего тотального шествия по миру.
     Школа Эпикура — ряд известных миру имен — просуществовала пятьсот лет. Шло время, Эпикура заслонил Аристотель, и культ последнего затмил эпикурианца №1. Лишь в XVII веке Пьер Гассенди, французский теолог, решился вернуться к основам Эпикура, за что был травим ханжами. Совет скрывать свои мысли от сильных мира бедному Гассенди очень пригодился: он нацепил на Эпикура маску истинного христианина, чтобы избежать собственной травли. Всем, печатавшимся в советское время, не надо объяснять, как это делалось.
     Цицерон в «Тускуланских беседах» объяснял мысли Эпикура: «Вообще о наслаждении учил он так: наслаждение, как таковое, желательно само по себе и заслуживает того, чтобы его добивались; боль, как таковая, напротив, заслуживает, чтобы ее избегали; поэтому мудрец основательно взвесит и то и другое, чтобы избежать наслаждения, если за ним последует слишком сильная боль, и чтобы принять на себя боль, если за ней последует достаточно сильное наслаждение». Поэты романтического направления много позже стали считать, что наслаждение — высшая цель жизни, поэтому плата за нее не должна пугать и не надо бояться расплатиться за радости страданием. У Эпикура же душевная боль пострашней физической.
     У античных авторов можно найти, что Эпикур страдал от тщеславия и неведомой ужасной болезни, что у него случались проблемы с женщинами. Среди учеников Эпикура действительно была красавица Леонтия — которая переоделась юношей. Узнав об этом, седой глава школы безуспешно пытался заполучить свою студентку. Человек он был добрый и обаятельный, а тут не получилось.
     Он жил, когда вокруг было плохо, но в Саду время текло счастливо. Всю жизнь этот идиллик искал секрет счастья для умных и пришел к выводу: «Лучше с разумом быть несчастным, чем без разума быть счастливым». Парадоксы сыпались из него, как из рога изобилия: «Кто не видит суеты мира, тот суетен сам. Насмехаться над философией — это действительно философствовать». Поистине мудрейшая мысль для эпохи развитого социализма.
     «Не вступай в полемику без крайней нужды, живи незаметно», — завещал этот мудрец, причем сам стал одним из самых заметных философов мира. Он был интеллектуальным лидером, если хотите, вождем (жаль, что звание это запоганено) в исходном смысле слова, — сравните его с вождями ХХ века, карьеристами-маньяками и мстительными интриганами.
     В Америке о болезнях великих людей принято говорить без иносказаний, поэтому отметим мужество, которое Эпикур явил в своем предсмертном письме: «Проводя счастливый и вместе последний день жизни, мы написали вам следующее. Мы испытали боли пузыря и кишечника, сила которых превзойдена быть не может. Но всему этому противоборствовала радость душевная при воспоминании о продуманных нами размышлениях».
     Он написал последнее завещание, отдавая Сад в собственность трем ученикам, чтобы они поддерживали школу в состоянии, в котором она была при нем. Архив завещал одному из них. Троих из своих рабов и одну рабыню он завещал освободить. Если это не придумали после, Эпикур лег в бронзовую ванну с теплой водой, просил подать бокал вина, выпил его и, последний раз глубоко вдохнув, прошептал: «Прощайте, друзья мои. Истины, которым я вас учил, крепки».
     Входящего странника в Саду по-прежнему всегда ждала кружка свежей воды и блюдо ячменной каши. Через три года после смерти Эпикура началась новая война, продолжавшаяся шесть лет, и снова афиняне были сокрушительно разбиты. Еще три десятилетия спустя разоренная Греция легла под Рим. Но Сад уцелел. Не случайно Гораций писал про себя: «Эпикурова стада я поросенок». Лишь в IV веке нашей эры школа опустела и была разорена. Как осторожно заметил князь Трубецкой, чтобы не обидеть иерархию: Сад «не пережил торжества церкви». Человечество раздражают абсолюты, они портят нервы. И поучения Эпикура принялись видоизменять в соответствии с обстоятельствами разных новых времен.

      Сад Эпикура по-советски

     Крамолы сочинил он немало. Если верить Диогену, плодовитый писатель Эпикур оставил написанных им самим 300 рулонов, 37 трактатов «о природе», бесчисленное количество работ о любви, справедливости, богах и на многие другие темы плюс книги его учеников, в которые он вдохнул душу. Рукописи он рассылал по всей Греции, но позже все они оказались уничтоженными властями и варварами. Уцелело три письма и несколько фрагментов, остальное мы знаем в пересказе римских авторов. Урок для последующих поколений интеллектуалов, урок для нас.

     Суть мудрости Эпикура стала нам явственной в семидесятые годы: как выжить интеллигенту, когда распадается рабовладельческое общество? Как сохраниться, когда вокруг плохо? Как спасти духовные ценности?
     В брежневско-андроповскую межпуху Эпикур приветствовал с портрета всех, входящих в нашу маленькую московскую квартирку. Он помогал нам на кухне стать независимыми от внешней судьбы, от ханжеской власти, изо всех сил старался «отвращать и изгонять те мнения, которые порождают наибольшее смятение души». Конечно, наша атараксия была весьма относительной. Какая уж там невозмутимость, когда под окнами ходят топтуны? Мы рисковали, но спешили делать дела. Он учил, как отделять добро от зла, учил мужеству, напоминал, что для счастливого существования ничего нет выше и приятнее дружбы.
     Сад становился тусовкой еретически думающих современников. Вспоминали мысль Фредерика Плесси, французского поэта:

      Оттуда мы могли б с улыбкою спокойной

     На заблуждения людские вдаль глядеть,
     Любви, тщеславья бред внимать, равно нестройный,
     Дым бесполезных жертв, летящий к небу, зреть.

     Римляне, захватив город, спросили одного греческого философа, не было ли у него в доме ограбления. «Ничего не взяли, — ответил философ, — ведь мудрость не становится военной добычей». Ой ли! Мы-то понимаем, что и добычей становится, и уничтожить мудрость, превратить ее в неживую материю не так уж трудно. Был бы оклик сверху, исполнители всегда тут как тут.

     Эпикур понимал, что один человек и даже группа умных противостоять тоталитарной власти не в силах. Отсюда вышли его размышления о том, как защитить себя, так сказать, изнутри, выработать правила уклонения, ускользания от вредных воздействий общества. Или — как индивиду нейтрализовать негативное воздействие на себя государственной машины, сил зла.
     Ученик Эпикура Метродор скажет: «То, что находится внутри нас, более влияет на наше счастье, чем то, что следует из вещей внешнего мира». Поскольку печатно изложить мысли не получилось, само собой, мы начали излагать их на кухне устно. На рты замки еще не придумали, но приходилось и осторожничать. Я как раз тогда читал «Le Jardin D'Epicure» («Сад Эпикура») Анатоля Франса, подумав, что это о моем любимом герое. То оказалась книжка эссе и афоризмов, которую Франс собрал, вырезав куски из собственных газетных статей на всевозможные темы, разделив звездочками, и опубликовал. Сад для Франса лишь повод: он искренне беседовал с читателями, которых считал соучастниками писательского процесса. Не совсем в ногу с Эпикуром француз пишет, что рассудок никогда не определял действия людей, это делают только любовь, ненависть и страх.
     Вообще, голод и любовь, по Франсу, определяют в борьбе за существование все. Нам этого казалось недостаточно. На земле царствует несчастье, скорбь и безумие, писал Франс, человек от природы — не друг и товарищ, а злодей. Конечно, в советском издании имелось объяснение: «Франс имеет в виду буржуазного человека и созданные им законы и институты». Но за пределами этой недалекости Франс мне, в отличие от Эпикура, помочь советом не мог: Сад Эпикура для него был просто поводом поговорить о философии в свободной Франции, где он мог публиковать любые мысли, никто не затыкал ему рот.
     Начинались наши посиделки тихо. На стене висела цитата из Эпикура, важнейшая для застойных времен: «Хорошо прожил тот, кто хорошо спрятался». Все мы прятали рукописи, мысли, записные книжки с телефонами. Помню приехал к нам на посиделки Сидней Монас, профессор Техасского университета и редактор журнала «Славик ревью». Был он, между прочим, автором первой в Америке книжки о Третьем отделении при Николае I — очень уж прямые были намеки. Съездил он повидаться с Надеждой Мандельштам, с Шаламовым, потом — к нам.
     На другой день сел Монас в троллейбус возле Американского посольства, чтобы ехать еще к кому-то из потенциальных сидельцев, а выйдя обнаружил, что сумку с его плеча в толчее срезали. Да так мастерски, что ничего не почувствовал. Пошел жаловаться в иностранный отдел Академии наук, которая его пригласила в гости (я ему заявление сочинил). Начальник отдела поахал, посочувствовал, заметил, что и у вас в Нью-Йорке это бывает. С с загадочной улыбкой сунул руку в ящик стола и извлек сумку с разрезанным пополам ремнем. «Милиция у нас, — сказал он, — работает отлично».
     Паспорт, обратный билет на самолет, водительские права были на месте. Доллары, правда, воры не вернули. Монас довольный ушел и только позже обнаружил, что исчезло самое для него главное: записная книжка с телефонами. Ради нее и обрезали у него в троллейбусе сумку — обрезали его московские контакты. И он осел у нас на кухне.
     Собиралось народу, пожалуй, втрое больше, чем кухня могла вместить. Выносили телефон. Сидели на подоконнике, в коридоре на полу. Звучали одновременно несколько языков — переводили гостям из-за бугра. Эпикур обязательно присутствовал. Несмотря на свой возраст — две тысячи двести с лишним лет — он был бодр и весел, в полемике остер на язык.
     Долго мы не могли выяснить, в каких количествах употреблял Эпикур спиртное. Одно время на стене висел плакат: «Товарищ Сталин давно нас предупреждал, что уровень потребления водки будет с каждым годом падать, а будет расти роль и значение кино и радио». Цитата принадлежала сталинскому колбаснику Микояну, и он оказался прав: алкоголя мы потребляли немного, но коллективно потребляли сквозь глушилки Би-Би-Си и «Голос Америки». После нам привезли видюшник и запретные фильмы.
     Посиделки превратились в литературную мастерскую. Собиралась разная публика, особенно не ограничивали: и молодежь и профессионалы-писатели, английские, американские, шведские слависты. Хорошо пилось и елось. И концерты имели место. Кто только не выступал: от Галича до зеленых новичков. Некоторые отказывались даже прийти послушать, опасались, и это тоже можно понять. На кухне была своего рода «школа диссидентства», как сказал, ласково похлопав меня по плечу, Александр Мень. Диссидентству учил Эпикур.
     В знаменитую формулу изгнанного писателя: «Не верь, не бойся, не проси!» я добавил тогда еще одно слово: «Спасай!» Ведь на обысках забирали рукописи, фотографии, письма, дневники, — оскопляли литературу.
     Идея спасать духовные ценности наподобие Сада Эпикура в нашем случае оказалась плодотворной. Тогда на кухне я переснимал на микропленку, вынесенную из секретного «почтового ящика» за две бутылки водки. Восемь страниц уложенных на столе, над ними старенький «Зенит» со вспышкой. Не буду называть без разрешения известные имена даже и лояльных тогда писателей, которые просили перегнать на Запад пленочку «на всякий случай». С оказиями отправлял на Запад рукописи свои и коллег, даже целые диссидентские архивы. Гости Меня из-за рубежа прятали под рясами рулончики с пленкой. Таможенники не досматривали. Может, боялись кары Господней?
     После 91-го года это все начало возвращаться в Россию; из пепла возрождались книги, доступные всем. А тогда чуть не протащили меня до конца длинного следствия и дали бы срок — дело шло к этому. Время было самое подходящее, и они уже топтались вокруг дома, вынюхивая, кто входит, и подкапливая улики. Кое-какие рукописи взяли на обысках. Круг сужался: меня вытаскивали на Лубянку, сперва говорили вежливо, потом запугивали: «Живете в свободной стране. Еще одна публикация на Западе, и предоставим вам свободный выбор — хотите в лагерь, хотите в психушку».
     Был и еще один аспект дела, теперь о нем можно вспомнить. Начиная с шестидесятых, мы держали самую крупную в Москве, а то и во всей стране, библиотеку сам- и тамиздата. Говорят, только на Лубянке была еще больше; не знаю, в тамошней не довелось побывать. Наша же изба-читальня была публичная, или, точнее сказать, почти публичная. Помещалась библиотека в центре Москвы, на Брестской, возле метро «Белорусская», чтобы было удобно читателям. Точного числа их мы не знали, поскольку учета, по понятным причинам, не вели. Читателями становились по рекомендации старых друзей, тех, кто уже давно приходил, — как же еще спастись от непрошенных гостей? Хранительницей архива и библиотекарем была смелая и умная женщина, племянница всемирно известного бактериолога Владимира Хавкина. Возраст ее приближался к девяноста. Конспирации она обучилась у своих родителей — старых большевиков. Наши читатели обычно не только брали чтиво, но и сами пополняли библиотеку. Мы же тратили свои отнюдь не безлимитные средства на распечатку копий у доверенных машинисток. По мере сил, я переснимал, проявлял и печатал также фотокопии тамиздатских книг. После, уже в Америке, встретившись с Робертом Конквистом, знаменитым автором тома «Большой террор» и с Робертом Такером, автором дилогии о Сталине, я попросил прощения за нарушение копирайта. Конквист рассмеялся:
     — Продолжайте в том же духе.
     — Ну уж нет! — возразил я. — Хватит!
     А Такер взял самиздатский образец на память. Промахов, как ни странно, долгое время удавалось избежать. Потом тучи резко сгустились. В газете появилась статья с типичным названием «С чужого голоса». Библиотекарь, задержанный в Воронеже за чтение того, чего не полагалось, показал на допросах: за антисоветчиной он ездил в Москву. Хранение и распространение информации, порочащей советский строй, — известная статья УК. У подъезда библиотеки появились два литературоведа в штатском. Приятель мой, вычислив их, прошел мимо с равнодушным лицом, не войдя в подъезд. Ночью я подогнал машину, погрузили библиотеку. Литературу раздали читателям, чтобы труднее было найти. На кухне продолжали встречаться, упрятав «вещественные доказательства» подальше от дома. Афоризмы Эпикура прямо-таки преследуют меня: «И до самой смерти нельзя быть уверенным, что ты ускользнешь». Закончился кухонный Сад подпольной выставкой «Десять лет изъятия из советской литературы», пресс-конференцией для иностранных журналистов. Финал скандала — вытеснение нас, окруженных в Шереметьеве топтунами, на другой материк.

      Освобождение от страха

     Нынче в России имя Эпикура опустили в пошлость, беря худшие западные образцы: рестораны и бары «Эпикур», парикмахерские и бани «Сад Эпикура», брачное бюро «Эпикур», табак «Эпикур», турфирма «Эпикур» — то есть для рекламы используют имя человека, который не был женат, не курил и путешествовать не любил. И еще — не то картошка, не то огурцы сорта «Эпикур» и проч. Узнай то грек, как бы он поступил: обиделся или подал в суд, из своего зазеркалья защищая честь имени? А может, не унизился бы ни до того, ни до другого. Факт в том, что гения обвешали мифами, как новогоднюю елку, получился поп-Эпикур.

     Сторонников Эпикура много, но нынешние эпикурейцы во всяких увеселительных клубах, носящих его имя, полагающие, что жизнь заключается в удовольствиях, большей частью телесных, к философу имеют весьма косвенное отношение. В Америке есть общество эпикурейцев. Тут настоящий культ, глуповатый, как и всякий культ: фанаты празднуют 4 февраля, день рождения своего кумира, гуляют на свадьбах между единомышленниками, вербуют сторонников на своих рекламных сайтах, дают детям его имя: получается Epicurus McDonald или что-нибудь в этом роде. Мне встречалась женщина, черная, ее звали Эпикур Кинг.
     Сегодня таких полуподпольных кухонь в Москве не осталось. Свобода выплеснулась из квартир наружу. Раскиданы мы по свету, иные ушли в никуда. Наш Сад не закончился с отъездом, возродился в Калифорнии. Как писал, сидя тут, на Тихоокеанском берегу, почтенный изгнанник Томас Манн, «где я, там немецкая культура». В этой фразе я нахально заменяю слово «немецкая» на «русская». Конечно, нет такого общения в Америке, но время от времени выходцы из российских кухонь по внутреннему зову кучкуются. Вообще-то, кухня здесь — лишь место, где готовят жратву, не больше. Иные предпочитают завтракать в соседней забегаловке или приносить оттуда готовую шамовку домой. И все же дискуссии тут продолжаются, хотя все тяжело работают и часто собираться не удается. Осталось мне в калифорнийской глухомани дистанционное общение с миром.
     Однако мы всё еще эпикурейцы в исконном смысле. На стене в моем университетском офисе висит цитата (она висела в Саду у великого грека): «Делай всё так, будто смотрит Эпикур». Он смотрит и грозит пальцем: ребята, не повторяйте моих ошибок! Ведь сам он, писатель плодовитый, оказался в большей части исчезнувшим под обломками Древней Греции. Не застраховался Эпикур, не спрятал рукописи.
     Подумать только: русское слово «страховка» происходит от слова «страх», а английское — от слова «уверенность, защита». Но сегодня зло расплылось. Зыбкие наши духовные ценности необходимо надежно прятать и хранить в разных концах земли, — мало ли что. Благо при Интернете это значительно легче. От кого спасать духовные ценности: от Чингиз-хана, Бенкендорфа, Гитлера, Берии или Бен Ладена — во времени меняется, но прятать надо. Кто аморальнее: государственные органы и фанатичные партии или злобные индивиды-человеконенавистники со сдвинутой психикой? Разрушение небоскребов в благополучном Нью-Йорке, когда в несколько минут исчезли бесценные сокровища культуры, не говоря уж деньгах, универсальность этой задачи подтвердило. Нужен БДЦ — Банк Духовных Ценностей, превращенных в компьютерную память — на Луне или еще дальше.
     Множество раз перечитывал я остатки текстов Эпикура и, что меня поражает, каждый раз нахожу нечто актуальное. Например, он две с четвертью тысячи лет назад отстаивал право человека на добровольный уход из жизни в случае немощи — то, чего сегодня никак не могут решить ни медицина, ни закон, ни общественность в цивилизованных странах.
     Прожив на этом свете семьдесят лет, уже больной и полный страхов Эпикур промолвил: «Если бы нас нисколько не беспокоили подозрения о смерти, о том, что она имеет к нам какое-то отношение, а также непонимание границ страданий и страстей, то мы не имели бы надобности в изучении природы». Он призывал людей не думать о смерти, дабы обрести в жизни спокойствие. Он изобрел «четверное лекарство» — тетрафармакон:

     Можно переносить страдания;

     Можно достичь счастья;
     Не надо бояться богов;
     Не надо бояться смерти.

     Страх насаждался в России во все времена, чтобы держать нас в повиновении. Сверху донизу паранойя страха. Универсальная квинтэссенция его — страх смерти. И тут нас поддерживает Эпикур, наш собрат по духу, наш единомышленник. Смерть — этап такой же естественный, как рождение и сама жизнь. Для каждого, хочет он того или нет, настанет момент вспомнить великого грека: «Мы освобождаемся и от страха смерти. Все хорошее или дурное, благо или зло состоит в ощущении, а вместе со смертью прекращаются ощущения. Смерть — ничто для нас: есть мы — нет смерти; есть смерть — нас нет. Таким образом перед мудрым исчезает страшнейшее изо всех зол, надо только усвоить эту истину». Посмертных страданий, объясняет он, быть не может, ибо душа тоже состоит из мелких атомов, которые просто рассеиваются. Не правда ль, очень утешительно? Кто не верит, рано или поздно убедится сам, но других, еще живых, не оповестит и не успокоит.

     Итак, что же от нас после смерти останется, если смерть — простое изменение атомной структуры? Эпикур оказывается умней и дальновидней нынешних сочинителей модерновых похоронных маршей по литературе. Парадокс, всей жизнью Эпикура подтвержденный, хотя и не объясненный: ведь после нас остаются мысли, остаются слова, заботливыми потомками сохраняются тексты, коли их спасать. Выходит, если мы создали что-то достойное, то — смерти нет!
     А в частности, возвратившись к тому, с чего я начал, забавно представить себе, что Эпикур был членом ЦК ВЛКСМ или даже ЦК КПСС. Может, тогда все для нас иначе бы кувыркнулось? Лагеря превратили бы в цветущие сады... Впрочем, до лагерей Эпикур бы не дотянул: съели б его живьем еще на Лубянке.

Дейвис, Калифорния, 2002
 

  K началу Тексты Независимые расследования Русские мифы Сад Эпикура на московской кухне