Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com

  K началу Тексты Независимые расследования Дуэль с пушкинистами
Юрий Дружников

Страсти вокруг одного стихотворения, или Copyright А.Пушкина

     В 1936 году «Литературная газета» (№7) опубликовала письмо двух шахтеров председателю Совнаркома В.М.Молотову. Уже во всю раскручивался маховик всесоюзного праздника - столетия со дня смерти Пушкина. Кажется, еще никогда в годовщину смерти не готовились гулять с таким энтузиазмом. Газеты писали о возросшей культуре пролетариата, который борется «за Пушкина», о проникновении в пушкинистику троцкистов, о контроле пролетарских масс над пушкинистами. В духе времени рабочие доносили Молотову, что в стихотворении «К Чаадаеву», опубликованном в новом издании сочинений Пушкина, ими, шахтерами, обнаружены искажения. Оказывается, вместо «Заря пленительного счастья» в новом издании поэта было написано «Звезда пленительного счастья», а вместо «тихой славой» в тексте значилось «гордой славой».

     Каждый, мало-мальски знакомый с отечественной системой, понимает, как появляются в прессе подобные письма трудящихся. В той напряженной ситуации редакторы нового пушкинского издания спасали себя и решили, что «звезда» надежнее «зари», а «громкая слава» Пушкина лучше «тихой». После публикации письма пушкинисты гордо рапортовали Совнаркому и в газету: оба внесенных изменения основаны «на более достоверных, чем в предыдущих изданиях, текстах». От имени советских пушкинистов Борис Мейлах благодарил шахтеров за помощь литературоведам. Вернулись к «тихой славе» (простите за невольный каламбур) тихо, ведь это значило смягчить революционный пафос Пушкина.
     Стихотворение, о котором речь, - едва ли не самое известное в русской литературе. Во все издания Пушкина входит, переведено на десятки языков. Вот оно в позднем виде - двадцать одна строка - дабы не тянуться к полке за томиком.

     Любви, надежды, тихой славы

     Недолго нежил нас обман,
     Исчезли юные забавы,
     Как сон, как утренний туман;
     Но в нас горит еще желанье,
     Под гнетом власти роковой
     Нетерпеливою душой
     Отчизны внемлем призыванье.
     Мы ждем с томленьем упованья
     Минуты вольности святой,
     Как ждет любовник молодой
     Минуты верного свиданья.
     Пока свободою горим,
     Пока сердца для чести живы,
     Мой друг, отчизне посвятим
     Души прекрасные порывы!
     Товарищ, верь: взойдет она,
     Звезда пленительного счастья,
     Россия вспрянет ото сна,
     И на обломках самовластья
     Напишут наши имена!

     Скандал с публикацией

     Проблема узкому кругу специалистов ведома. Имеется ряд списков стихотворений, составленных самим Пушкиным для себя, но ни в одном нет «К Чаадаеву». Версия, одобренная многими пушкинистами, можно сказать, канонизированная, печатается по так называемой копии А.В.Шереметева. А всего, с крупными и мелкими разночтениями, имеется около семидесяти вариантов этого стихотворения - было над чем поработать текстологам. Трудность в том, что Пушкин рукописи не оставил, но даже пушкинский автограф, буде он найден, авторства окончательно не докажет: Пушкин мог переписать для себя понравившееся ему стихотворение. Другое дело черновик с его поправками, но шансы, что такой отыщется, ничтожны. Еще более важно и имеются свидетельства, что сам поэт от авторства отказывался, и не раз. Может, не Пушкин сочинил известное стихотворение Пушкина? А кто же тогда?

     Вопрос об авторстве по отношению к тому или иному его произведению - не новый. Первый издатель сочинений Пушкина Павел Анненков включил в собрание все, что сумел собрать, без критического анализа текстов и без доказательств. Аргумент «всегда так считалось» просто несерьезен. В более поздних изданиях появилась рубрика «Стихотворения, приписываемые Пушкину».
     Полтораста лет в школьные хрестоматии включаются стихи «Вишня», которые мы знаем наизусть с детства:

     Румяной зарею

     Покрылся восток,
     В селе за рекою
     Потух огонек. И т.д.

     В большом академическом собрании сочинений говорится, что Пушкин написал их предположительно в 1815 году, и авторство его под сомнение даже не ставится, а в десятитомнике сообщается, что это чьи-то стихи, «дополненные» Л.Модзалевским. В российском самиздате за два столетия погуляло немало стихов, которые не принадлежали Пушкину, но приписывались ему. И его стихи в сборниках XIX века можно найти под именами других поэтов. Некоторые сочинители сознательно подписывали свои вирши его именем. Охотники сочинить чего-либо «под Пушкина» находятся по сей день. Только в упомянутом выше десятитомнике таких якобы пушкинских стихотворений двадцать шесть. Большое академическое собрание сочинений предлагает список произведений, «ошибочно приписывавшихся Пушкину в наиболее авторитетных изданиях», и в нем 174 названия. Иногда такие стихи выделяются в рубрику «Приписывается Пушкину» без слова «ошибочно». Свою историю имеет каждое. Кстати, Анненков напечатал в первом собрании сочинений Пушкина стихи «О, ты, которая издетства...», автором коих был князь Вяземский.

     Если собрать все горячие споры по поводу стихотворения «К Чаадаеву», окажется, что за полтора столетия накопился том полемических статей. Была у нас мысль в силу важности темы издать такую книгу, включив в нее всех спорщиков. Жаль, что идея не осуществилась. Строки эти, хотя и не напечатанные, многим были знакомы еще при жизни Пушкина, а власти интересовались ими всегда. «К Чаадаеву», как нам кажется, есть отражение всей кухни, в которой умнейшего поэта России готовили для нужд властей предержащих. Гением выгодно манипулировать: большой писатель - в какой-то мере энциклопедист, и элементы интереса к чему угодно можно найти, если не в изданном, то в рукописях или пометках на книгах домашней библиотеки. А если не находится - интерпретировать имеющееся.
     Правители, партии, социальные движения всегда стремились, а сегодня удесятеряют усилия, чтобы сделать Пушкина единомышленником, использовать авторитет писателя в своих политических, культурных, религиозных целях, опереться на его плечо. Понятно, что до Октября 1917 года значение этого стихотворения замалчивалось, а после, наоборот, взяли его на вооружение. До недавнего времени «К Чаадаеву» являлось одной из основных опорных точек советской концепции о Пушкине, провозвестнике того, что произошло сто лет спустя, то есть Октябрьской революции. На Всесоюзном радио были два списка: запрещенные к исполнению стихи Пушкина и - обязательные, среди которых на первом месте стояло «Любви, надежды, тихой славы...». Поскольку теперь Пушкина энергично приспосабливают к новому времени, не исключено: трактовка сего стиха вот-вот будет в пушкинистике меняться опять.
     Как же обстоит дело с авторством стихотворения «К Чаадаеву»? Обратимся к истокам. В списках, скопированных неизвестными лицами, имеется не менее десяти разных его названий: «Послание ***», «Послание к Чаадаеву», «Чедаеву», «Послание к Дельвигу», «К Дельвигу», «К N...», «К N.N.», название по первой строке «Любви, надежды, тихой славы» и просто без названия. Фамилия Чаадаева писалась в разных вариантах, Пушкин писал Чедаев. Знакомый нам заголовок «К Чаадаеву» надписал после смерти поэта Анненков. В первой публикации стихотворения, состоявшейся, подчеркнем, при жизни Пушкина (Петербург, 1827, без названия) было только четыре строки. Михаил Александрович Бестужев-Рюмин, известный тогда журналист, издатель и, добавим, известный выпивоха, напечатал их в своем альманахе «Сириус»:

     Нетерпеливою душой

     Я жду, с томленьем упованья,
     Как ждет любовник молодой
     Минуты верного свиданья.

     Под стихотворением он обратился к читателю: «Не думай, чтоб я сделался и стихотворцем, если в сих прекрасных стихах П. заменен мною роковой заветный стих собственным, незначащим. Это только для рифмы». Никто не отреагировал на публикацию, включая Пушкина, но нам ясно, что не случайно издатель написал: «роковой заветный стих». В то время в руках Бестужева-Рюмина находился весь текст, который он «смягчил»: сразу после событий декабря 1825 года нечего было и думать опубликовать стихи полностью. Он заменил строчку «Минуты вольности святой» на «Подруги, сердцу дорогой», но цензура, видимо, и такое не пропустила. Вот почему в комментарии Бестужева-Рюмина осталась фраза о замене рокового стиха. Вернулся издатель к этому намерению два годя спустя.

     В его же «Северной звезде» (1829) под названием «К N.N.» опубликованы семь стихотворений с благодарностью некоему An за доставку стихов в редакцию. По-видимому, An означает Anonyme. Но, придумано, согласитесь, хитро: по-русски это может означать также сокращенную подпись Пушкина, - ведь публика знала, что он много печатался под инициалами А.П. В этой второй публикации было четырнадцать строк: «Под гнетом власти роковой», «Отчизны внемлем призыванье», а также последние пять строк, начинающиеся с «Товарищ, верь...», отсутствуют.
     Возможно, именно из-за странной подписи An, намекающей на точное авторство, публикация вызвала резкую реакцию Пушкина. Сохранился пушкинский черновик письма в неведомую нам редакцию: «Неуважение к литературной собственности сделалось так у нас обыкновенно... В числе пьес, доставленных г-ном An., некоторые принадлежат мне в самом деле; другие мне вовсе неизвестны». Конкретно про строки, нас интересующие, ничего не сказано. Был ли послан протест, мы не знаем, однако точно, что в печати он появился через полвека.
     К анализу возмущенного письма поэта мы еще вернемся, а пока отметим нравы российской журналистики пушкинского времени. По поводу пиратских способов издания писалось в газете «Молва» (может, то был ее редактор Николай Надеждин?): «Без позволения сочинителей, не зная не только грамматики - грамоты... у нас всякий уродует, перепечатывая произведения лучших наших писателей, и даже приписывает им то, чего они никогда не писывали».
     Пират-публикатор Бестужев-Рюмин не угомонился и, возможно, задетый протестом Пушкина, публикует фельетон, в котором высмеивает традицию дружеских стихов, писавшихся в кругу Пушкина, называя этот круг «Обществом друзей взаимного восхваления»: «Почетные члены сего блистательного общества пишут беспрестанно друг к другу послания, в которых истощаются во взаимных похвалах».
     Пушкин не спускал обид и сочиняет сатирические сценки под названием «Альманашник». В них Бестужев-Рюмин изображен под именем графомана Бесстыдина. «Альманашник» при жизни Пушкина тоже опубликован не был, однако приятель Пушкина Орест Сомов в «Северных цветах» высказался: «Подписанные An /стихи/ (которых подлинный сочинитель вовсе не назначал в «Северную звезду»)... здесь загромождены вялыми произведениями самого издателя...». Именно тогда появился термин, вполне актуальный и сегодня: парнасская макулатура.

     Рылеев или все-таки Пушкин?

     Написал Пушкин приписываемое ему стихотворение или нет, на этот счет сомнения существовали всегда. Приятельница поэта Александра Смирнова-Россет в своей автобиографии, ссылаясь на его друга дипломата Николая Киселева, рассказывает, как Пушкин прочитал три последние строчки стихотворения, начиная с «Россия вспрянет ото сна», заявив: «И эти стихи не мои». После чего добавил: «Сумасшедшие, разве такая махина, как Россия, может жить без самодержавия?». В комментарии поясняется: «Естественно, что Пушкин не хотел раскрывать свое авторство...». Причина толкуется как необходимая конспирация поэта-борца, чуть ли не террориста.

     Впервые опасное слово «самовластья» в 20-й строке появилось в печати только в 1901 году в книге К.С.Кузьминского «Пушкин, его публицистическая и журнальная деятельность» и прошло незамеченным, ибо запретность тематики отпала. После 1917 года комментарии становятся агрессивными. Выражение «обломки самовластья» однозначно толкуется с тех пор как разрушение, свержение власти царя, революция. Юлий Оксман полагал, что в послании «К Чаадаеву» содержится даже намек на вынашиваемые Пушкиным планы личного участия в убийстве Александра I. А ведь в стихотворении «Деревня» Пушкин писал иное: «рабство, падшее по манию царя», и это стихотворение одобрил сам Александр I.
     Декабристы на допросах охотно называли данные стихи пушкинскими, но сие также недостаточное доказательство. Даже умнейшие из декабристов (Н.Тургенев, М.Орлов, Н.Муравьев, М.Лунин) рассматривали литературу в качестве средства пропаганды своих идей, и Пушкин-горлан был им нужен. Однако мог ли он вписать себя в список лидеров бунта («напишут наши имена»), о подготовке которого на самом деле и не знал?
     В копиях стихов, переписанных разными лицами, данное стихотворение можно найти под именами других авторов: Антона Дельвига и Кондратия Рылеева. Тяжелый стих, поэтическая манера и темы барона Дельвига, который вообще отрицательно относился к политике, а если и говорил о ней, то за бутылкой шампанского, - все это делает его авторство столь сомнительным, что от этой мысли приходится отказаться.
     Рылеев, имя которого также имеется в списках под этими стихами, действительно был одним из пяти руководителей неудавшейся попытки переворота 1825 года, приговоренных к смертной казни. Строки звучат: «Товарищ, верь...». Но существуют и другие начала: «Бестужев, верь...» и «Чедаев, верь...». Если считать вероятным авторство Рылеева, то логично предположить, что он обращался в стихе к своему соратнику Александру Бестужеву (Марлинскому), который был действительно одним из лидеров декабристов, и позже осужден на двадцать лет каторги. Кстати, Рылеев писал и другие послания к Бестужеву.
     Разница между Пушкиным и Рылеевым огромна. Пушкин многоплановый, его друзья в это время -

     ... рыцари лихие

     Любви, свободы и вина.

     Рылееву же не до любви и не до вина:

     Любовь никак нейдет на ум:

     Увы! Моя отчизна страждет.
     Душа в волненьи тяжких дум
     Теперь одной свободы жаждет.

     Косвенные стилистические особенности поэзии Рылеева также можно обнаружить в стихотворении. Это его часто употребляемые слова: отчизна, роковая власть, гнет, честь (как долг сознательного гражданина перед народом). Есть в стихотворении «К Чаадаеву» строка, которая целиком наличествует в поэме Рылеева «Войнаровский» (1825): «Под гнетом власти роковой». Кем из них она заимствована? Такие случаи и у Пушкина по рассеянности гения имели место, например, «Мой дядя самых честных правил» - вариация крыловского «Осел был самых честных правил», а «Гений чистой красоты» - изобретение Жуковского.

     Первым пушкинистом, который поставил вопрос о данном авторстве научно, был Модест Гофман. Он сделал сообщение в Пушкинском обществе в 1916 году, был редактором полного собрания сочинений Пушкина в 1917-м. События тех лет: мировая война и русская революция - отодвинули продолжение дискуссии. Гофман написал книгу: «Первая глава науки о Пушкине» (Петроград, 1922). В августе 1924 года в Коктебеле, в Крыму, сообщение, сделанное еще раз Гофманом, обсудили два поэта (авторитетные литературные критики): Максимилиан Волошин и Валерий Брюсов. Оба согласились с Гофманом, что Пушкин послания «К Чаадаеву» не сочинял.
     Полемика не закончилась, но политическая ситуация резко изменилась. Гофман поехал за границу. Его выпустили, чтобы договориться о возвращении в Советскую Россию части рукописей Пушкина, вывезенных в Париж. Гофман решил не возвращаться, сделавшись эмигрантом. Новая его книга «Пушкин. Психология творчества (Вторая глава науки о Пушкине)», в которую автор собрал свои статьи из журнала «La monde slave», вышла в Париже (1928).
     Следом за последней статьей Гофмана «Пушкин и Рылеев» в московском сборнике «Недра» (1925) жирным шрифтом напечатано примечание: «Сборник со статьей М.Гофмана, к сожалению, был уже отпечатан, когда редакции стало известно, что статьи, подписанные М.Гофманом, тоже о Пушкине, появились в белогвардейских изданиях. Факт сотрудничества в эмигрантской прессе, хотя бы даже и по академическим вопросам, закрывает отныне Гофману доступ на страницы советской печати».
     Гайки затягивались. Все, что за границей, стало «белогвардейским», но определенный процент неразберихи оставался, ибо статья Гофмана была все-таки напечатана; лишь на будущее он был лишен слова. Точку в дискуссии ставил советский пушкинист Леонид Гроссман. В статье «Пушкин или Рылеев?» Гроссман доказывал, что стихотворение принадлежит Пушкину. Аргументы выглядят так весомо, что трудно не согласиться, несмотря на несколько раздражающую чрезмерную политичность некоторых из них.
     Согласно Гроссману, Пушкин, будучи распространителем антиправительственных стихов, «будил революционный пыл целого поколения». Чаадаев был не менее активной персоной, чем Рылеев и Бестужев. Отдельные слова, такие как «отчизна», «честь» и особенно «томление» у Пушкина встречаются также часто. Стихотворение было опубликовано Герценом и Огаревым в лондонской «Полярной звезде» за 1856 год с именем Пушкина. Гофман приводил в доказательство поправку Огарева. В газете «Свобода» (№2 от 28 сентября 1872), которую издавал в Сан-Франциско Агапий Гончаренко, бывший наборщик журнала «Колокол», перебравшийся из Лондона в Калифорнию, было напечатано письмо Огарева. В нем Огарев изменил свое мнение и теперь заявлял, что стихи «К Чаадаеву» принадлежат Рылееву. Гроссман не согласился и весомо доказывал, что авторитет «Полярной звезды», сильней.
     Через два года в Ленинграде и Москве начались аресты среди литературоведов: посажен директор Пушкинского дома академик Сергей Платонов, затем сослан академик Тарле, отправлены в лагеря около двадцати пушкинистов. Какая уж тут полемика? Стихотворение «К Чаадаеву» в сочинениях Пушкина одно время печаталось с примечанием: «Как доказал Л.Гроссман». Ценность аргументации снижалась лишь тем, что оспорить ее было нельзя. В период борьбы с космополитизмом примечание исчезло.
     Между тем, в 1937 году живущий в Париже Гофман возвращается к этому стихотворению, но, конечно, во французской прессе. «Иностранцу трудно понять, что такое для нас Пушкин», - писал он и утверждал еще более уверенно: «Заключительные стихи этого стихотворения (выхваченные при этом из контекста) неосновательно сближаются с политическим стихотворением, приписываемым Пушкину, а в действительности принадлежащим Рылееву, которое оканчивается обращением: «Бестужев, верь, взойдет она...». Новых аргументов Гофман, однако, не приводит.
     Почти параллельно и, как нам кажется, более весомо доказывал принадлежность этого стиха Борис Томашевский, причем не Рылееву, но Пушкину. Да и принятый сегодня текст стихотворения «К Чаадаеву» идет от составленного им и изданного в Петрограде в 1925 году сборника политических стихотворений Пушкина. Логика Томашевского такова.
     Среди семи опубликованных в «Северной звезде» 1829 года за подписью Аn стихов было пять текстов Пушкина о любви (имеются их автографы), одно стихотворение Петра Вяземского и наконец упомянутое обрезанное стихотворение, которое позже назовут «К Чаадаеву». Пушкин тогда заявил в письме протеста: «другие мне вовсе неизвестны» - во множественном числе. Если бы ему не принадлежало одно лишь стихотворение Вяземского из опубликованных семи, он бы сказал «другое». А он сказал «другие», выходит, оба?
     Далее возмущенный Пушкин писал: «Г-н Аn. собрал давно писанные и мною к печати не предназначенные стихотворения и снисходительно заменил своими стихами те, кои не могли быть пропущены цензурою». Томашевский делал решительный вывод: «Эти слова могут относиться лишь к одному стиху: в послании «К Чаадаеву» стих «Минуты вольности святой» заменен другим: «Подруги, сердцу дорогой». .. Таким образом, в этих словах Пушкина мы находим прямое признание, что послание Чаадаеву писано им». Согласитесь: если это и признание Пушкина, то вовсе не прямое, но аргумент пушкиниста изящный и убедительный.
     Давайте обратим внимание на другую часть письма поэта: «Однако, как в мои лета и в моем положении неприятно отвечать за свои (в черновике у Пушкина тут вычеркнуто важное слово «уничтоженные» - Ю.Д.) прежние и за чужие произведения, то честь имею объявить г-ну An., что при первом таковом же случае принужден буду прибегнуть к покровительству закона». Принадлежат Пушкину стихи «Любви, надежды, тихой славы» или нет - он равно возмущен самой публикацией. И грозится судить того, кто его уничтоженные стихи выдает за действенные.
     Вдумаемся в слово «уничтоженные». Именно это еще одно краткое доказательство, на которое никто из полемистов до сих пор не обратил внимания. И оно кажется решающим. Пушкин зачеркнул слово «уничтоженные», чтобы не высвечиваться, - ведь сразу ясно о чем речь. Чего вдруг поэт уничтожает стихи? Значит, в них было либо что-то опасное, либо мысли, от которых он хотел отказаться.
     В коллективных примечаниях сотрудников Пушкинского дома к сборнику «Пушкин в воспоминаниях современников» (1974) говорится: «Принадлежность этого стихотворения, широко известного в списках, Пушкину в настоящее время является установленной». При переиздании этого показалось недостаточно и добавлено: «твердо установлена». Если бы пушкинисты успокоились, доказав это, говорить нам сейчас было бы не о чем. Но то был этап большой кампании, цель которой - заставить поэта идти в ногу с новым временем и нести красное знамя.

     Главное партийное стихотворение

     Ситуацию в какой-то степени помогает понять большая статья наркома просвещения Анатолия Луначарского, открывающая первый том советского полного собрания сочинений Пушкина (1930), где Луначарский объясняет политику партии по отношению к поэту: Пушкин после революции был некоторое время под подозрением, но теперь мы его проверили, и он может строить светлое будущее вместе с нами. Однако «пушкиноведение... надлежит еще переоценить со специальной точки зрения литературоведения марксистского». «Каждое зерно, имеющееся в пушкинской сокровищнице, даст социалистическую розу». «К Чаадаеву» и было одним из таких зерен, которые надо было по команде наркома превратить в красные розы.

     На первых порах, как ни удивительно, и среди марксистов-ленинцев были пушкинисты, говорившие об этом стихотворении как «о некоторых отдельных мелких явлениях пушкинской поэзии... о показательности для общественной психологии того времени сравнения ожиданья вольности с ожиданием любовницы». Сравнение, конечно, посчитали непростительной ошибкой легкомысленного поэта, но простили его ради главного.
     Однако на это закрыли глаза, и комментарии «К Чаадаеву» стали писаться шершавым языком плаката. В десятитомном собрании сочинений (1977) Пушкин, по тому же Томашевскому, превращен в агитатора, горлана, главаря: «Это одно из наиболее популярных политических стихотворений Пушкина, сыгравших большую агитационную роль в кругу декабристов». Странным образом эту фразу слово в слово находим у других пушкинистов, например Я.Л.Левкович. Плагиат? Скорее, утвержденная формула, которую авторы механически переписывали друг у друга, чтобы, не дай Бог, не уклониться от генеральной линии. Стихотворение называется «программным», иллюстрирует взгляды Пушкина как выразителя идей первого, по Ленину, этапа русского освободительного движения. «Заключительные стихи, - писал Томашевский, - призывали к подвигу, который каждый осмыслял как революцию».
     Думается, между прочим, что одним из самых привлекательных слов для нового режима в стихотворении оказалось обращение «товарищ». Хотя слово «товарищ» Пушкин употребил в других стихотворениях семь раз, но - никогда в качестве обращения, а только: «двадцать раненых товарищей», «Мой грустный товарищ, махая крылом,/Кровавую пищу клюет под окном» и др. Символично, что в большинстве немецких, французских и английских переводов этого стихотворения слово «товарищ» заменено на «друг».
     Возводилось здание партийной пушкинистики. Об успехах строительства говорил Н.Бельчиков, незадолго до того вступивший в партию и сделанный членом-корреспондентом Академии наук в 1948 году: «В наши дни пушкиноведы, устанавливая идейно-художественную преемственность Пушкина с XVIII веком, сумели наметить и обосновать дальнейший путь развития передовой русской культуры от Пушкина и Гоголя к Белинскому, а затем к Некрасову и Чернышевскому, Горькому и Маяковскому и дальше к творческому восприятию пушкинского начала в советской культуре последних лет».
     Разумеется, представлять всю советскую пушкинистику только как жертву указаний сверху ошибочно. Но и игнорировать факты - значило бы оправдывать ту ее часть, которая подлаживалась, подсказывала, выступала от имени власти, наделяла ее формулировками, даже старалась использовать репрессивный аппарат, чтобы устранять более талантливых конкурентов. Зная интеллектуальный уровень вождей, можно предположить, что без помощи пушкинистов Пушкин бы советской власти в таких гипертрофированных масштабах не понадобился.
     Еще Анненков первым отметил, что движение декабристов и Пушкин не имели прямой связи, хотя Пушкин и был западником, как некоторые из декабристов. Пушкин, пояснял Анненков, стремился везде быть первым и среди вольнодумцев тоже, отсюда его кажущаяся близость к офицерам-заговорщикам. Анненков считал, что движение декабристов было искусственным в России, что идеи, владевшие их умами, не приживались на русской почве. После Октябрьской революции взгляды Анненкова именовались ложными, ему приписали желание исказить биографию Пушкина и стремление угодить цензуре.
     Сегодня, после краха кровавых идей революции, мысли Анненкова смотрятся более прозорливыми, чем наскоки его критиков. Как тут не вспомнить слова вполне левого Белинского о Пушкине: на основании «какого-нибудь десятка ходивших по рукам его стихотворений, исполненных громких и смелых, но тем не менее неосновательных и поверхностных фраз, думали видеть в нем поэтического трибуна... Над рукописными своими стишками он потом смеялся».
     Скептические современники, мемуары которых до последнего времени отвергались, не воспринимали серьезно декабристов. «Что это за заговор, в котором не было двух человек, между собой согласных, - писал поэт, критик и переводчик М.Дмитриев, - не было определенной цели, не было единодушия в средствах, и вышли бунтовщики на площадь, сами не зная, зачем и что делать. Это была ребячья вспышка людей взрослых, дерзкая шалость людей умных, но недозрелых!».
     Когда при новой власти Пушкин еще считался помещиком, то есть «нечистым» (в отличие от позднего советского догмата в этой области), Дмитрий Благой в соответствии с тогдашними установками с высоты собственной пролетарской революционности скептически рассматривал пушкинский декабризм. Пушкин писал об Онегине:

     Проснулся раз он патриотом

     Дождливой скучною порой.

     Благой тогда посмеивался, что точно также Евгений мог от скуки проснуться и декабристом. Да и причины декабристского движения Благой объяснял сперва вовсе не положением народа, а лишь ущемлением прав старинного дворянства. И даже: «выступление декабристов Пушкин почитал безумием». Дворянина Пушкина тогда пропесочивали за недостаточную революционность. Через полтора десятилетия, проникнувшись установками сверху, Благой стал писать прямо противоположное - о Пушкине-декабристе: из лицея Пушкин вышел «либералистом», и это означало, что он созрел для вступления в тайное общество.

     Академик Милица Нечкина в научном труде «Формирование политического мировоззрения молодого Пушкина» записывает в декабристы аж пятнадцатилетнего подростка. Как известно, первая организация декабристов «Священная артель» появилась в 1814 году. Нечкина пишет: «Мы не имеем прямых данных о посещении «Священной артели» Пушкиным... бывал... не бывал... Если бы пришлось выбирать между двумя гипотезами, я, не колеблясь, выбрала бы вторую, как наиболее правдоподобную».
     Грубоватое политическое кокетство, не так ли? Ведь на самом-то деле гипотезы отсутствуют - одна сплошная выдумка. В противоречие с известными фактами Нечкина утверждала, что Иван Пущин сообщил другу в Михайловском о существовании тайного общества, а также, что Пушкин знал о планах открытого выступления декабристов. Это уже чистой воды вранье. Поразительно, однако, что Нечкина публично обвинила Томашевского и других пушкинистов в умалении политического значения стихов Пушкина. Такое обвинение равносильно доносу.
     Вершиной всей мистификации стали послевоенные пушкинские торжества. Президент Академии наук Сергей Вавилов на шумной тусовке по поводу стопятидесятилетия со дня рождения Пушкина в 1949 году между славословиями великому вождю всех народов выделил именно стихи «К Чаадаеву» и сформулировал установку: «Эти строки характеризуют главную линию творчества Пушкина до конца его жизни». Тогда же выяснили, что Пушкин был единомышленником Сталина: «Пушкин не переоценивал исторического значения крестьянского восстания, которое, как указал И.В.Сталин, без поддержки революционного пролетариата не приводит к победе».
     В действительности, от Пушкина - «выразителя идей декабристов», как его называют, и «декабриста без декабря» (игра слов Н.Эйдельмана) - даже близкие лицейские друзья скрывали свою принадлежность к тайному обществу. Боялись его чересчур общительного характера, импульсивности, но и сам поэт не стремился в деятели общества. Сергей Соболевский, его друг, вспоминает, что примерно в то же время Пушкин был принят в масоны, но самоотстранился, сказав, что опасно примыкать к каким-либо тайным обществам.
     В отличие от тогдашнего кумира Байрона, который действовал, сражался, помогал греческим повстанцам, выполнял особые задания английского правительства, Пушкин был от дел в стороне. С точки зрения властей, когда те разобрались с реальными виновниками событий в Петербурге, у Пушкина возникла чисто русская вина, носящая уголовный характер: приятельские отношения с заговорщиками. К счастью, он не пострадал.
     «И я бы мог...» - цитируется во множестве изданий начатая Пушкиным в черновике фраза, написанная подле рисунка с виселицей, на которой изображены пять казненных декабристов, - весомое доказательство близости позиций. Но цитируется не полностью. «И я бы мог, как шут, висеть» есть первая строка ненаписанного стихотворения, которое Пушкин начал сочинять, но которое не состоялось. На листе рукописи строка помещена вверху и посередине страницы, как стихи. Ритм - любимый Пушкиным четырехстопный онегинский ямб. Пропустив несколько строк, поэт опять написал «И я бы мог», заготовив начало следующей строфы. По-видимому, стихи о том, что могло бы случиться, прискачи он из Михайловской ссылки в Петербург, как задумывал, для чего подделал подорожную, да из-за суеверия вернулся.
     Почему же Пушкин остановился и начал рисовать виселицу, а не продолжать стихотворение «И я бы мог, как шут, висеть»? Возможно, почувствовал, что сравнение пяти повешенных декабристов с шутами не очень этично и потому зачеркнул «шут вис». Чтобы не снижать словом «шут» значимости декабризма Пушкина, Мейлах просто убрал у Пушкина слова «как шут», оставив «И я бы мог висеть», и вынес это в свой заголовок. Пушкин, сформировавшись, говорил: «Не приведи, Господи, увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». На обломках самовластья и имен не останется. Было от каких строк отказываться...

     Споры о дате

     Обсуждая меняющиеся взгляды Пушкина, мы не коснулись важного вопроса: а когда, собственно, стихотворение «К Чаадаеву» было написано? В специальной статье о стихотворении «К Чаадаеву», вошедшей в сборник Томашевского «Пушкин», рассматривался год написания и говорилось: дата «по существу, не известна». Происхождение даты таково. Ее поставил Анненков. 1818-й - это через год после окончания поэтом Лицея, когда его приняли на службу переводчиком в Архив Министерства иностранных дел. В полном собрании сочинений 1930 года Цявловский пометил год 1818-й под стихом «предположительно». Дата устанавливалась, так сказать, резонным большинством голосов переписчиков. Из 36 известных копий стихотворения на восьми имелся год 1818-й. В большом академическом собрании сочинений 1937 года Цявловский отмечает уже без сомнения: «Датируется 1818 годом».

     Полемика о дате вновь разгорелась после выступления В.В.Пугачева в период застоя, в конце шестидесятых годов. Над Пушкиным снова сгустились тучи: из него делали подручного партии Союз Благоденствия. Пугачев писал, что «важнейшие политические стихотворения поэта написаны по заданию декабристов», «для пафоса создания таких произведений нужна была уверенность, что это нужно для тайного общества». И дальше целая книга столь же категорически: «Без тайной организации Пушкин не мог пропагандировать декабристские идеи».
     Итак, Пушкин получает от декабристов партийное поручение заняться пропагандой. Ну, а коль скоро активничать декабристы начали позже, то следует, согласно Пугачеву, сдвинуть и дату написания стихотворения. Оцените перенос агитпроповских формулировок из советского времени в начало прошлого века: «Пушкин, вслед за декабристами, переходит от умеренно-либеральных взглядов к революционным... Именно в начале 1820 г. Чаадаев понадобился Союзу Благоденствия как крупный теоретик. Началась борьба за него. Пушкинское послание - один из эпизодов этой борьбы». Дальше еще круче: «И хотя с Пушкиным, не членом тайного общества, не могли говорить откровенно о делах Союза Благоденствия, его включили все же в борьбу за Чаадаева». Последние строки стихотворения «К Чаадаеву» Пугачев толковал прямо: «Споры с Чаадаевым подняты здесь на принципиальную высоту - о роли революционного насилия».
     Полемизируя с ним, И.Г.Скаковский резонно умерял пыл экстримиста Пугачева: «Каким образом это произойдет: путем ли постепенного преобразования государственного механизма, в результате революционного взрыва или волею самого монарха - об этом в стихотворении не говорится». Скаковский ссылался также на список из архива Чаадаева в рукописном отделе Российской государственной библиотеки. Эта копия послания на две строки длиннее. Перед «Товарищ, верь...» имеется вставка из двух строк:

     Питай, мой друг, священный жар, -

     И искра делает пожар!

     Ссылаясь на чаадаевскую копию (переписана она не чаадаевской рукой), Скаковский писал: «Возможно, эти строки находились в одной из ранних редакций стихотворения». Добавка двух строк (на наш взгляд, совсем не пушкинских!) пока не состоялась. Важнее другое. Скаковский полагал, что уж Чаадаеву-то было ведомо, когда его друг посвятил ему стихотворение, ибо дата на нем не поправлена - 1818-й.

     Перебирая доказательства «против» и «за», мы сознательно опустили еще одно. Тот факт, что стихотворение «К Чаадаеву» написал все-таки Пушкин сам, он сам же подтверждает в другом стихотворении. С грустной иронией он говорит о своем прошедшем юношеском экстазе:

     Чедаев, помнишь ли былое?

     Давно ль с восторгом молодым
     Я мыслил имя роковое
     Предать развалинам иным?
     Но в сердце, бурями смиренном,
     Теперь и лень и тишина,
     И, в умиленье вдохновенном,
     На камне, дружбой освященном,
     Пишу я наши имена.

     Не правда ли, похоже на обсуждаемые строки? Когда в сердце поэта наступила «лень и тишина»? Черновик относится к 1824 году. Но сам же Пушкин, публикуя эти строки, разумеется, без имени Чаадаева в «Северной пчеле» в 1825 году, поставил дату «1820 год», представляя дело так, будто он написал их в Крыму, сразу после высылки. Случайно ли?

     Хоть автор один и тот же, мысль, цель жизни, высказанная в нем, - прямо противоположные. Не хотел ли поэт подчеркнуть, что взгляды его переменились задолго до попытки переворота? В черновике стихотворения Пушкин еще четче говорит о своих старых и отвергнутых взглядах: «Вольности младенец». И это тоже многое объясняет: в 20-м он уже не хотел оставаться борцом с самовластьем и выглядеть политическим младенцем. Стало быть, стихотворение «К Чаадаеву» никак не могло быть написано в 1820 году.

     В долгу перед Чаадаевым

     Личность Петра Чаадаева требует в данной нише более серьезных размышлений. «Не изучено в этом плане и общение Пушкина-лицеиста с самым близким из его друзей - П.Я.Чаадаевым», - отмечал Мейлах треть века назад, и это остается в силе сегодня. В начале стихотворения говорится о том, что обман любви недолго тешил автора и его друга. Тема - чистая дань традиции: ведь Пушкин, как известно, был ненасытен в любовных похождениях, особенно в ту пору, а к девственнику Чаадаеву такая формулировка вообще никак не относилась.

     Жизнь Чаадаева, в отличие от более чем открытой для публики пушкинской, остается полной тайн. Степан Жихарев, литератор и приятель обоих писателей, вспоминал, что Чаадаев, по-видимому, никогда не знал женщин, хотя был дружен со многими. Неужели «любви обман» никогда его не тешил? Однажды Жихарев прямо его спросил, и тот таинственно ответил: «Узнаешь после смерти». Но и теперь мы ничего об этом не знаем. И дружбе самолюбивый Чаадаев, в отличие от Пушкина, был не столь предан, как принято считать.
     Полны проблем, например, отношения Чаадаева с Александром Тургеневым. Двадцатипятилетнее их знакомство, сходные карьеры и отказ от них, общность идей и - неприязнь друг к другу. При этом именно Тургенев сохранил для потомков в своем архиве «Апологию сумасшедшего». Тургенев косвенно участвует в подтверждении авторства Пушкина, записав, что Чаадаев хвастался стихами Пушкина, адресованными ему. Но и это доказательство лишь вспомогательное.
     Чаадаев в 1818 году еще ни строки не написал, а поэта просто не допустили в круг тех, кто собирался ломать самодержавие. С какой стати потомки напишут имена Чаадаева и Пушкина, которые ничем себя по части конспирации не проявили? Комментируя мысль пушкинского современника, Юрий Лотман писал: «Странность этих стихов для нас скрадывается тем, что в них мы видим обращение ко всей свободолюбивой молодежи, а Пушкина воспринимаем в лучах его последующей славы». Нам же кажется, что «странность» стихов не скрадывается, но остается вполне явной.
     Из этого же разряда «странностей» предлагаемое Томашевским и многими другими исследователями «единомыслие» Пушкина с Чаадаевым. Чаадаев, безусловно, оказал огромное влияние на молодого поэта. Однако единомыслия у Пушкина ни с кем не было, в этом его величие. И не надо принижать Пушкина, путая единство мировоззрений с дружескими симпатиями. Именно взаимообогащение разными взглядами было важно в этой дружбе, а вовсе не единство. Иронический аспект влияния Чаадаева на Пушкина в том, что поэт в ссылке еще обдумывал идеи, которые они обсуждали, а Чаадаев, продав библиотеку, купил зонтик и, отбыв за границу (чем спас себя от суда и наказания по делу декабристов), быстро становится скептиком, лишним человеком, Чацким. Другими словами, товарищ уже не верит, что в России взойдет какая-то звезда.
     В конце жизни Пушкин повел себя по отношению к Чаадаеву странно, прямо противоположно мысли, изложенной в стихах, то есть отказался вписать имя друга в литературу. Пушкин обещал напечатать два философических письма в своем «Современнике» (остальных он не читал, хотя они были закончены его другом еще в 1830-м) и - ни ответа ни привета. Чаадаев в письмах спрашивает, где его рукопись, а Пушкин не публикует ее и не возвращает (знакомая всем, печатающимся в России, ситуация). Позже он изложил свои разногласия на бумаге, но письма, видимо, не отправил, по крайней мере, Чаадаев его не получил. Между тем в год смерти Пушкина Чаадаев писал о великой роли гения поэта в движении России по пути цивилизации.
     Как отмечал Жихарев, Чаадаев «был самый крепкий, самый глубокий и самый разнообразный мыслитель, когда-либо произведенный русской землей». Но он по сей день остается обиженным историей. Листочки со своими текстами он до конца дней прятал между страниц в книгах своей библиотеки, жандармы их не заметили, и они сохранились. В советское время тексты были подготовлены к печати Д.С.Шаховским, но его посадили. Спустя сто лет после смерти философа сотрудники Пушкинского дома продолжали прятать рукописи Чаадаева от читателей. Впрочем, над этим уже иронизировал Солженицын в книге «Бодался теленок с дубом». Значение Чаадаева все еще обосновывается не трудами великого философа, а, в первую очередь, тем, что Пушкин посвятил ему четыре стихотворения. Он остается в тени Пушкина, как многие другие большие писатели того бриллиантового поколения.
     Стихотворение «К Чаадаеву» продолжает загадывать загадки и в наше время. Вдобавок к известным спискам неожиданно отыскалась еще одна копия. Л.Шур нашел тетрадку приятеля Пушкина князя Ивана Гагарина, хранящуюся в Славянской библиотеке в Париже. Бумага, на которой переписаны стихи, изготовлена в 1829 году, стало быть, копия сделана не раньше. Копировал писарь, а сверху кто-то поправлял карандашом ошибки.
     Но самое интересное тут - название, которого раньше не было: не «К Чаадаеву», а - «К Тургеневу». Шур убедительно доказывает, что имелся в виду, конечно, Николай Тургенев, под влиянием которого написаны стихи «Деревня», «Вольность». Именно Николай Иванович предлагал Пушкину авторство в задуманном журнале «Россиянин XIX века». Влияние Николая Тургенева на Пушкина несомненно. Но найденная копия не поколебала уверенности в том, что адресат стихотворения - Чаадаев.

     Нравственный аспект под сомнением

     Хотя отечественному литературоведению доказать авторство Пушкина, как нам кажется, удалось, точку в истории этих стихов ставить рано. По сей день обходится важный вопрос: Пушкин не хотел признаться (ибо было опасно) или - предпочтя забыть горячность юности, открыто негодовал против публикации? Последнее является правом писателя, игнорировать которое мы не должны. Дело ведь не в том, что стихи его, а в том, что мысли в этих стихах оказались не его. И именно это игнорируется несколькими поколениями пушкинистов. Литературоведение оказалось в который раз изнасилованным идеологией. Ей, а не Пушкину или читателям нужно было «К Чаадаеву». В этом смысле пушкинисты оказались хуже пирата Бестужева-Рюмина, ибо бессчетное число раз в миллионах копий переиздают уничтоженное автором стихотворение.

     Но вовсе не ради того, чтобы обвинить участников сомнительного процесса, пишутся эти строки, а чтобы понять, как это делалось, подумать, как быть сегодня. Сам по себе отказ поэта от стихов не мешает установлению авторства. Ведь от «Гаврилиады», например, Пушкин тоже сперва отказывался. Иное дело последующие публикации против воли автора, раздувание пожара там, где тлела искра, да и та погасла. Мне скажут: но ведь это сегодняшний подход. И тогда я возражу словами Петра Вяземского: «На политическом поприще, если оно открылось бы перед ним, он без сомнения, был бы либеральным консерватором, а не разрушающим либералом».
     Нравственный аспект этого занятия остается под особым сомнением. Вправе ли мы строить концепцию о политических взглядах крупнейшего русского поэта на основе стихотворения, которое он не хотел видеть опубликованным и считал уничтоженным? Не кажется ли вам, что Пушкин знал лучше его биографов, какие стихи он не хотел считать своими? Согласитесь: поставить крест на ошибочном тексте не только святое право, но нравственный долг писателя, желающего остаться честным перед собой и читателем, современным ему и будущим.
     Примерно за год до женитьбы Пушкин повстречался со старым приятелем и коллегой-писателем Авраамом Норовым и принялся обнимать его. Туманский, который при сем присутствовал, сказал: «Знаешь ли, Александр Сергеевич, кого ты обнимаешь? Ведь это твой противник. В бытность свою в Одессе он при мне сжег твою рукописную поэму. Оказывается, Туманский дал Норову почитать известные непристойные строки Пушкина, а Норов, прочитав, тут же бросил рукопись в горящий камин. «Нет, - сказал Пушкин, - я этого не знал, а узнав теперь, вижу, что Авраам Сергеевич не противник мне, а друг, вот ты, восхищавшийся такою гадостью, как моя неизданная поэма, настоящий мой враг». Выходит, упомянутые выше пушкинисты - тоже враги Пушкина.
     Больше того, игнорирование запрета, по Пушкину, - не просто неуважение к автору, но нарушение закона об авторском праве. Один пример для сравнения: нам представляется таким же неправомочным актом включение в полное собрание сочинений Гоголя изъятой из книжных лавок и сожженной им самим пошлой юношеской поэмы «Ганс Кюхельгартен». Представим себе, что не «Мертвые души», не «Ревизор», а именно «Ганс Кюхельгартен», вопреки желанию автора, переиздается миллионными тиражами, комментируется, именуется программным произведением русского романтизма... Словом, Гоголь прославляется за то, что он сам сжег, но проворные биографы ухитрилась вынести на всеобщее обозрение. Литературоведы попрали авторские права Гоголя, и покойник не мог себя защитить.
     Слово - не воробей, вылетит - не поймаешь, но и мы, пережившие ужасы тоталитарных режимов двадцатого века, иезуитскую цензуру и партийных узкодумов-редакторов, не воробьи, чтобы бесконечно повторять вылетевшее у поэта слово и строить на этом хрупком камне концепцию его мировоззрения. А как быть с советскими писателями, которые хотят раскаяться или просто отказаться от некоторых своих слов, а то и от целых книг, рожденных наивностью, страхом, карьерными соображениями или под принуждением? Что же, и им откажем? Пережив времена, по сравнению с которыми пушкинские были раем, мы знаем, как сгибали писателей, принуждая к сожительству с ложью. Нет нужды перечислять имена, безгрешные исключения редки, а иным просто повезло, что не замарались. Коли наложен автором запрет на высказанное или написанное, надо простить и забыть. Уверен: пока писатель жив, он вправе быть полным хозяином своих рукописей, поправлять их, запрещать печатать, вовсе отказываться от них или сжигать. А когда умер, обязанность общества - уважать и эти права автора. Биографы обязаны служить адвокатами автора, уважать его завещание, литературное мародерство должно быть так же осуждаемо, как нарушение авторского права.
     Исчезли юные забавы, как сон, как утренний туман, желания прогорели, пепел развеян по ветру. 1 декабря 1823 года Пушкин писал Александру Тургеневу из Одессы, что «это мой последний либеральный бред, я закаялся». Автор признается, что то был либеральный бред, а из поэта с параноидальным упрямством делают революционера-подпольщика. Мальчишество путают с мудростью зрелого интеллигента. В тот же год друг Пушкина Евгений Боратынский написал элегию «Признание»:

     Мы долго шли дорогою одною;

     Путь новый я избрал, путь новый избери;
     Печаль бесплодную рассудком усмири
     И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.
     Не властны мы в самих себе
     И в молодые наши леты
     Даем поспешные обеты,
     Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

     Для сравнения еще поразительный факт: Белинский, вся активная творческая жизнь которого прошла после 14 декабря 1825 года и которого поместили в прямые наследники декабристов в качестве так называемого «революционного демократа» (ухитрились же загнуть такой оксюморончик!), никогда, ни разу даже не упомянул декабризма - ни в связи с писателями, которых рассматривал, ни в историческом аспекте. Может, остерегался? Но ведь это он написал открытое письмо Гоголю. В чем же дело? А в том, что отношение Белинского к декабристам было откровенно враждебным.

     Зрелый Пушкин практически поменял азимут и стал сторонником монархии в ее западноевропейском смысле, то есть конституционной. «Молодой человек! - обращается он к нам в «Капитанской дочке». - Если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений». Не грозит ли Пушкин из своего прекрасного далека воинственным пушкинистам, обещая (его слова) прибегнуть к покровительству закона?
     Ирония советской истории со стихотворением «К Чаадаеву» в том, что выученные в школе строке наш народ любил трактовать по-своему:

     Товарищ, верь взойдет она,

     На водку прежняя цена,
     И на закуску выйдет скидка:
     Ушел на пенсию Никитка!

     А согласно анекдоту более позднего времени, в кабинете шефа КГБ Андропова висел плакат: «Души прекрасные порывы!», а во время перестройки стали популярными следующие строки:

     Товарищ, верь, пройдет она,

     Так называемая глаcноcть,
     И вот тогда Гоcбезопаcноcть
     Запишет наши имена.

     Сегодня мы можем сказать: «К Чаадаеву» - не главное произведение Пушкина, не самое лучшее и не самое сильное. На декабристов надо взглянуть свежим взором: они были детьми своего времени и к тому же в большинстве офицерами. О демократии в западном понимании, о Соединенных Штатах России в кружках декабристов говорились слова, далекие от реальности. Зато они требовали от царей возвращения к конститутции 1613 года, когда Романовы, присягая на царство, обещали править при согласии двух палат: Земского собора и Боярской думы, которые были упразднены, и вспоминать о них запрещалось.

     Не углубляясь в анализ исторической ситуации, припомним, что именно декабристы стоят у истоков государственного терроризма. Идеи их были очередной русской утопией, навязать ее народу они собирались силой оружия. Декабристы предлагали убить царя Александра за намерение дать свободу Польше. Заговорщики всерьез обсуждали планы убийства и всех отпрысков Романовых, включая женщин и детей, - большевик Ленин ничего оригинального в этом смысле не придумал. Зачистка коснулась бы всех крупных чиновников.
     Полковник Павел Пестель предлагал в «Русской правде» весьма жесткую систему госбезопасности будущего государства - «временную», а что такое временное насилие, мы знаем. Ради пользы своего дела Пестель крал деньги из казны, чтобы платить солдатам за повиновение. Рылеев и его единомышленники мечтали о виселицах для царской семьи. Преданного присяге командира Черниговского полка Густава Гебеля заговорщики во главе с Сергеем Муравьемым-Апостолом избили до полусмерти, а потом кололи его штыками. Солдаты с атаманом превратились в разбойников и мародеров: поняв волю по-своему, грабили, пьянствовали, насиловали женщин.
     Свобода пахла кастовостью. Значительной части офицерства был свойствен шовинизм. Пленительное счастье, будучи, не дай Бог, осуществленным, привело б в тюрьму инакомыслящих, а власть готова была обернуться военной диктатурой декабристов, которая оказалась бы пострашней самодержавия. Пушкину досталась бы роль певца новых властителей, эдакого горлана-главаря Маяковского.
     События 14 декабря 1825 года принесли беду российскому крестьянству, ибо опасность кровавого насилия отодвинула отмену крепостного права, уже неизбежно подступавшую. России повезло, что Николай I оказался смелым и энергичным (сравните с Николем II, в такой же критический момент отрекшимся от престола и пустившим события на самотек). Большая историческая удача, что Николай Павлович остался у власти, не допустив к ней «временного диктатора» Пестеля.
     А вообще, давно нами высказывалась крамольная с точки зрения традиционной российской историографии мысль: победи Наполеон Россию - это было бы благом. Он открыл бы не окно в Европу, а всю русскую границу, сразу отменил непродуктивное и взрывоопасное крепостничество, как сделал это в Царстве Польском, и дал бы интеллигенции прав и свобод больше, чем могли мечтать вернувшиеся из Парижа с победой самые либеральные из декабристов, - больше, чем хотелось Пушкину, включая свободу слова, отмену цензуры и беспрепятственный выезд в другие страны. Положительным последствием такой колонизации стала бы цивилизованная Россия без террора и трех революций. Ленин бы, возможно, сумел доучиться до адвоката, а Сталин до священника. Для сравнения последствий поезжайте сегодня в колонии Британской империи - Австралию и Канаду.
     Перед концом жизни Пушкин достаточно точно определил линию своего, так сказать, литературного поведения, деятельность, диктуемую призванием. Один из итогов его творчества - «Что в мой жестокий век восславил я свободу». При этом толковал слова итальянского поэта Витторио Альфьери в том смысле, что удел художника - предаваться размышлениям, но не делам. Удел писателя - сочинять, полемизировать, а не делать революцию. От участия во власти поэту надо бежать. Место для имени писателя - на обложках книг, а не на обломках самовластья.
     К сожалению, в практической жизни от дуэлей словесных, составляющих суть литературы и путь к поискам истины, горячий Пушкин, бывало, переходил к угодливости властям и даже физическим дракам, к пистолетам реальным и в результате погубил себя. То и другое для нас, прошедших через кровавый двадцатый век, - мудрые уроки. Осталось их усвоить.
 
  K началу Тексты Независимые расследования Дуэль с пушкинистами