Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Критика и библиография
Валентин Оскоцкий

Историческая проза Юрия Дружникова

     Явление современной русской литературы, имя которому Юрий Дружников, объемно и многомерно не только в тематическом или проблемном, но и в жанровом, стилевом отношении. Эту объемность, многомерность творческого мира писателя убедительно раскрыли и донесли и Алиция Володзько в портретной статье «В поисках утраченной правды (О творчестве Юрия Дружникова)», предваряющей его шеститомное собрание сочинений, и Владимир Свирский в монографии «Проза Юрия Дружникова». Не претендуя на полное обозрение литературного пути и тем более целостное воссоздание выразительно самобытного облика писателя, выделю в его творчестве лишь одну, обозначенную в заголовке статьи грань, краеугольными опорами которой будут три книги: «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова», «Узник России», «Русские мифы».

     Но начну не с них, а с микроромана «Розовый абажур с трещиной», в тексте которого есть такое, словно мимоходом оброненное, но по существу принципиальное суждение об идеологических, как тогда говорилось, задачах библиотечного — и, разумеется, не одного библиотечного, а шире: общекультурного — дела, чья директивная роль в «коммунистическом воспитании» сводилась к охранительским усилиям бдительных надсмотрщиков за состоянием умов и душ: «Но таковы были правила, сложившиеся не вчера: задачей библиотек давно стало стеречь людей от чтения, чтобы они не прочитали чего-либо такого, чего им знать не положено, даже из глубокой истории». О том же открытым публицистическим текстом в записных книжках писателя, выдержки из которых сложились в «Записки на клочках», завершающие собрание сочинений: «Мы живем в сдвинутый век, узнаем, что происходило в собственной стране десять, тридцать, а то и семьдесят лет спустя. Не слишком ли дорогая цена для целого народа — жить архивным умом?»
     И то благо, что архивным. На протяжении почти трех четвертей века своего существования советская власть забетонировала, замуровала архивы так накрепко, что пробиться к ним не было никакой возможности. Это предусматривалось целевой программой массового оболванивания людей и поколений, идеологической обработки общественного сознания в напроломном коммунистическом духе, вытравлявшем и малые проблески исторического знания, подменявшем его антиисторической мифологией. Мифотворчество занимало место науки, ложь выдавала себя за правду. Тоталитарный режим требовал тотальной лжи, и она, всепроникающая и всеразъедающая, становилась его идейным фундаментом. На всех уровнях — бытовом, культурном и научном, политическом. Ее многоступенчатая, вширь и вглубь разветвленная технология выявлена и прослежена в романе Юрия Дружникова «Ангелы на кончике иглы».
     Принадлежа к поколению советских людей, родившихся в начале 30-х, я на себе испытал оболванивающее воздействие лживых мифов. Мифологизация отечественной и мировой истории — вот, видимо, один из мощных стимулов того «синкретизма художественного и научного метода», о котором В.Свирский говорит применительно к творчеству Юрия Дружникова, относя некоторые его книги к синтетическому — в моем разумении исторической прозы — жанру, рождаемому на грани академического исследования и романа-документа, романа-биографии. Причем, биографии, тяготеющей не просто к хронологическому, а к психологическому жизнеописанию. И — добавлю — жизнеописанию, извлекающему нравственные уроки истории.
     В свое время блистательный историк А.Манфред провозгласил принцип методологии, которого, по счастью, в собственных работах не придерживался: «Моральные оценки, всегда субъективные и спорные, вряд ли должны быть привносимы в историческую науку. Важнее сравнительно-оценочных суждений точное определение исторической детерминированности процесса общественного развития».
     Ученый, представляющий академическую науку, видимо, вправе полагать так по крайней мере гипотетически. Писатель, который ищет и находит себя, проявляет свою творческую индивидуальность в синкретическом жанре исторической прозы, не беллетризирующей историю, а постигающей ее образно, воссоздающей художнически, не отделяет историческую детерминированность от психологических мотиваций и оценки научные от нравственных. На этом замешана проза — сошлюсь на примеры, названные в предисловии Алиции Володзько, — Юрия Тынянова и Вересаева, Стефана Цвейга и Андре Моруа, Владимира Набокова и Андрея Синявского.
     Ученым-историком и писателем-документалистом в одном лице выступает Юрий Дружников как автор книги «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова». Первого и пока что единственного исследования реальной действительности, в кривом зеркале которой создавался миф, апологетизирующий доносительство и предательство. Миф создавали десятилетиями политики и историки, журналисты и писатели. И — чекисты. Развенчал его один Юрий Дружников, шаг за шагом идя по следам легенды, вознесшей темного деревенского мальчишку в пионера-героя, хотя, как оказалось, он не был не только героем, но даже пионером.
     Позволю себе личное воспоминание. На гребне развитого социализма, в середине 70-х мне довелось быть в крымском санатории на детском празднике. В президиуме, рядом с партийными бонзами райкомовского уровня чинно восседала Татьяна Морозова, мать Павлика. Недвижная, как статуя. В черном старушечьем платке, завязанном по-деревенски под подбородком узлом и с ниспадавшими на грудь концами. Деталь одежды? Ничуть не бывало — предмет театрального реквизита. Когда, согласно ритуалу тех лет, в зал вошли строем юные ленинцы с пионерским знаменем, под звуки горна и дробь барабана, она поднялась вместе с президиумом и, поднеся конец платка к повлажневшим будто бы глазам, промокнула слезинку, которая и не набегала. Срежиссированный, отрепетированный, заученный и многократно повторенный жест! До книги Юрия Дружникова, обнажившей подноготную мифа и служебную роль в его инсценировке недалекой матери-статиста, этот механический жест оставался для меня призмой, через которую я воспринимал тлетворную легенду, оберегая от нее собственных детей. Им, уже взрослым, сегодня легче: их детей, моих внуков, помогает уберегать Юрий Дружников, чье документированное исследование В.Свирский ставит в литературный контекст, вехами которого названы «Бесы» Достоевского и «История одного города» Салтыкова-Щедрина, «Несвоевременные мысли» Горького, противопоставленные его «Матери» и публицистике советских лет, и «1984» Оруэлла.
     Отвечая в памфлете «Бюро погоды имени Павлика Морозова» нынешним мифотворцам, продолжающим муссировать обанкротившуюся легенду, Юрий Дружников не в первый раз разъясняет исходную позицию, заявленную и в книге о вознесении Павлика Морозова, и в примыкающих к ней, продолжающих ее публицистических статьях: «Сам-то мальчик Морозов ни в чем не виноват, он, как установлено, был умственно отсталым, к тринадцати годам едва выучил буквы, а уж в политике-то и вовсе ничего не понимал. Взрослые дяди, используя его неполноценность, учили его доносить, а потом убили его и брата, приказав захоронить их без следствия. Когда скрыли все улики, организовали шумный всесоюзный показательный процесс против кулачества».
     Не над деревенским мальчишкой суд, не над его темной-ревнивицей матерью, вынудившей сына оклеветать отца, ушедшего к другой женщине. Суд над системой, ухватившейся за клевету в пропагандистских целях обострения классовой борьбы в коллективизируемой деревне и сталинской политики уничтожения кулачества как класса. Судебных же приговоров себе система не прощает и по сей день, огрызается, скалится во все свои волчьи клыки, судорожно хватает живых мертвой хваткой. Один из ее трубадуров, критик В.Бушин, стяжавший громкую славу погромщика пасквилями на Булата Окуджаву и Григория Бакланова, академиков Д.С.Лихачева и А.Н.Яковлева, выступил год назад в национал-большевистской газете «Завтра» с очередной мифологической статьей о Павлике Морозове, неподкупной правды которого, дескать, боялся Горбачев и боится Ельцин, панически продолжают страшиться все российские демократы, включая «русскоязычных» (эвфемизм!) писателей. Отвечать на это после книги Юрия Дружникова всерьез — метать бисер, впустую тратить полемический порох. Газета Союза писателей Москвы «Литературные вести» и не посчитала нужным ни метать, ни тратить. Не вступая в спор, попросту высмеяла новоявленного «павликоведа» в стихотворной пародии (автор — поэт Кирилл Ковальджи), иронически излагающей содержание пафосной статьи:

     Никогда б я, безутешный Бушин,

     Заниматься Павликом не стал,
     Если б не был Сталину он нужен,
     Не был поднят им на пьедестал.
     Возвышайся, бронзовый Морозов,
     Вдохновляй грядущих стукачей.
     Жить нельзя без страха и доносов,
     Классовых врагов и палачей.

     Новое слово иного плана, но в том же синкретическом русле исторической прозы — пушкиноведческие работы Юрия Дружникова, которыми он очищает личность и наследие поэта от хрестоматийного глянца мифотворчества. Раньше и прежде всего — сталинистского мифотворчества, многократно перелицовывавшего Пушкина в очередной борьбе «за» или «против» применительно к идеологической злобе дня. Каждая из перелицовок ясней ясного выдавала корыстный утилитаризм «культурной политики» большевиков, разгаданной Владиславом Ходасевичем еще в начале 30-х: «Для советского пушкинизма настают времена, когда, как всему живому в России, ему придется уйти в подполье. Это будет вполне естественно, ибо большевикам не нужен и вреден не только пушкинизм, но и прежде всего — сам Пушкин».

     Продолжением этого тезиса, как всегда у Юрия Дружникова документированным, воспринимаются рассуждения о том, как на долгом протяжении советских лет и десятилетий Пушкину довелось оперативно побывать «то индивидуалистом, то коллективистом, то русским шеллингианцем, эпикурейцем или представителем школы натурфилософии, то истинным христианином или воинствующим атеистом, то масоном, то демократом, то монархистом. А еще — идеалистом, материалистом и даже историческим материалистом». Вослед этому также противником безродных космополитов-антипатриотов, государственником-великодержавником, ортодоксальным, чтобы не сказать квасным, патриотом. А в наши — продолжу — дни российским Нострадамусом, который не стихи писал, а зашифровывал все до одного сбывающиеся ныне пророчества, выводимые из открытых им законов цикличности отечественной и мировой истории. Воистину «историческая трагедия Пушкина», превращенного «в идола, которому поклонялись, в икону, в монументы, в названия городов, улиц, библиотек, пароходов, причем реальный Пушкин все плотнее покрывался наслоениями грима».
     Но разгримирование, судя по всему, как раз и не устраивает нынешних национал-патриотов. С чего бы иначе их журнал «Москва» так рьяно и злобно обрушился вдруг на «Русские мифы»? Точнее, даже не на всю книгу, сдается, и не прочитанную рецензентом Ю.Нечипоренко, а всего лишь на один из составивших ее очерков, которым Юрий Дружников сокрушил более чем полуторовековой миф о закадычной дружбе Пушкина и Гоголя.
     Миф создан усилиями самого Николая Васильевича, который в действительности, как и его Хлестаков, не был с Пушкиным «на дружеской ноге». Не Пушкину, а самому Гоголю принадлежит, например, хрестоматийная фраза, и по сию пору вскрывающая сокровенный смысл «Мертвых душ»: «Боже, как грустна наша Россия!». В ее пушкинской родословной сомневался еще Набоков, а Юрий Дружников подкрепляет сомнение резонной иронией: «Бросается в глаза противоречие: если Пушкин сам подарил Гоголю сюжет и объяснил, что можно через него показать всю Россию, то почему Пушкин так удивился, когда Гоголь читал ему первые главы «Мертвых душ», и даже в восхищении от собственного сюжета воскликнул: «Боже!»? Кстати, это эмоциональное «Боже!» постоянно встречается в текстах Гоголя. И неужто Пушкин от Гоголя узнал, что Россия грустна?».
     Не монументальный в памятнике, а реальный Гоголь любил в быту пускать пыль в глаза, утоляя ею свое честолюбие. И с Пушкиным у него «были, говоря современным языком, деловые контакты», которых не переступал поэт, но которые «изо всех сил стимулировал» сам Гоголь. Этим он «выдавал желаемое за достигнутое, собственную выдумку за реально существующее. Мечтатель и фантазер, он придумывал человеческие отношения не только в прозе, но и в жизни. Он рассказывал о своих интимных связях с женщинами, с которыми у него ничего не было. Так же он постоянно надувал фантазией и свою дружбу с Пушкиным». Эта пылко воображаемая дружба, доказательно и остроумно обосновывает Юрий Дружников, — «поистине блистательное сочинение Гоголя», которое «стало важной ступенью литературной истории, но так и не стало исторической реальностью». Роняет ли это творчество того и другого, умаляет ли их таланты? Ничуть.
     Рецензент из журнала «Москва» иного мнения. Посчитав профессора Калифорнийского университета неучем, он разъясняет ему мировое значение Пушкина и Гоголя, а заодно втолковывает, что мифы мифам рознь: одни ведут в «тьму низких истин», в каковых погряз Юрий Дружников, якобы оболгавший творцов русской культуры, а другие даруют «нас возвышающий обман», который он непатриотично, по близорукости отвергает. Довозвышались — дальше некуда: до края пропасти, к которой привели страну!
     Настаивая на жанровом определении «историческая проза», я не рискнул бы называть и другие части дружниковской книги «Русские мифы» ни главами, ни статьями. Скорее, как «С Пушкиным на дружеской ноге», полемическими литературоведческими очерками. Или еще лучше, по аналогии с микророманами писателя, микроповестями на сюжеты, заданные историей русской литературы и общественной мысли.
     Начать с «Александра Куприна в дегте и патоке» — рассказа о политическом шоу, разыгранном в связи с успешной операцией сталинских спецслужб по возвращению в СССР блудного писателя-эмигранта. Среди действующих лиц театрализованных представлений, какими сопровождались жизнерадостные встречи дряхлого, больного старика со строителями победившего социализма и вложенные в его уста восторженные признания советского строя, новой советской действительности, при которой «жить стало лучше, жить стало веселее», фигурируют и Александр Фадеев, и Валентин Катаев, и театральный художник, иллюстратор Иван Бирибин, вернувшийся в СССР годом раньше Куприна.
     Это и «Явная и скрытая жизнь Константина Вентцеля» — о самобытном русском философе и педагоге, чье научное и творческое наследие воскрешается по праву первооткрытия, и «Тайна погоста в Ручьях» — о неприкаянной судьбе и горемычной кончине Велимира Хлебникова. Что же до «Узника России», то это уже не микроповесть или микророман, а полновесно развернутый роман-исследование, погруженный в тайные перипетии «дела» невыездного Пушкина.
     Однако, как и в случае с «Русскими мифами», первооткрывательское значение его не исключает спора с писателем по ряду проблем. Спора тем более уместного, что многие свои выводы Юрий Дружников подает как версии и гипотезы с тем предельным заострением мысли, которое рассчитано на ответную полемику. Сам полемист по складу дарования, он и в читателе своих книг предполагает не безучастного потребителя сообщаемой информации, а заинтересованного, пристрастного полемиста. И, словно подталкивая к спору, как бы конструирует подчас новые мифы взамен развенчанных. Порой в силу досадных ошибок, смещающих хронологию событий, иногда заданно концептуально.
     Особо — о полемической и потому также предполагающей полемику статье «Судьба Трифонова, или Хороший писатель в плохое время». Плохое время выписано в ней куда как выразительно. Что же до заявленной было «хорошести» писателя, то от нее мало что остается, коль скоро в вину Юрию Трифонову категорически вменяется даже то, на чем исстари стоит искусство, что определяет образную природу художественного мышления с его многослойностью, многомерностью, позволяющими постигать в писательском наследии пласты новых и новых смыслов, новые грани и глубины. Применительно к прозе Юрия Дружникова на это верно указал В.Свирский: «Время вносит свои коррективы, подбрасывает свои вопросы, которые автор вроде бы и не ставил, подталкивает к поиску ответов». Признавая, очевидно, эту истину по отношению к своему творчеству, Юрий Дружников решительно отказывает в ней наследию Юрия Трифонова: его современные читатели, зашоренные политически, своевольно выдают воображаемое за сущее и извлекают из писательских «текстов, пожалуй, больше», чем автор «по тем временам думал написать». Да и сами трифоновские тексты «нельзя считать аутентичными, они — коллективный продукт» редакторов.
     Зная в силу когдатошней близости журналу «Дружба народов», как проходили в нем повести и романы Ю.Трифонова, свидетельствую со всей определенностью: ни редакторам, принуждаемым исполнять указания цензуры, ни самим цензорам писатель не спешил уступать даже в критических ситуациях. Например, под шквалом почти 150 «замечаний», напрасно испещривших текст романа «Время и место». И в этом, и во множестве других случаев он вступал в прямой и нелицеприятный спор, а если это не действовало, искал и находил обходные пути. Шел на вынужденные уступки, скрепя сердце соглашаясь на сокращения непроходимых абзацев и строк. Или переписывал непроходимое, углубляя социальный и психологический подтекст, что отнюдь не шло во вред повествованию. При этом изначальный текст неизменно сохранялся в архиве писателя, и тот же роман «Время и место» переведен в Германии с оригинала, не исчерканного никакими поправками.
     Оговорюсь: отводя эти и другие нарекания, я никоим образом не покушаюсь на личностное восприятие Юрия Трифонова Юрием Дружниковым и не оспариваю авторского права на него по той единственной причине, что оно не совпадает с моим. Речь о другом — о фактологической обоснованности дружниковского восприятия, по моему убеждению, крайне зыбкой.
     Не скрою: генезис подобных интерпретаций, суждений, оценок мне лично не совсем ясен, хотя для меня очевидно созвучие их непомерно глобальной концепции Юрия Мальцева, автора давней статьи «Промежуточная литература и критерий подлинности» (Континент, 1980, №25). В ней Юрий Трифонов, наряду с Ф.Абрамовым, Б.Можаевым, В.Шукшиным, В.Тендряковым, Б.Окуджавой, В.Астафьевым, Ф.Искандером зачислен в обойму писателей-соглашателей, боящихся правды. Уместно напомнить: убедительные возражения Ю.Мальцеву содержит книга Алиции Володзько «Пасынки России» (Варшава, 1995), и это характерно для польского литературоведения и критики, чью позицию по отношению к наследию писателя вернее всего определить как спор «за» Трифонова. Его вел Анджей Дравич, ведут Ф.Неуважны, З.Федецки, Э.Павяк, Ванда Супа, Эва Никадем-Малиновска, многие другие.
     Что правда, «промежуточным» Трифонова Юрий Дружников не называет, но едко роняет: всю свою жизнь он оставался советским писателем. Словно антисоветскими, а не советскими, числились до него А.Платонов, Б.Пастернак, В.Гроссман, а одновременно с ним Виктор Некрасов или Булат Окуджава! И не этот ли нажим на «советскости» Юрия Трифонова дал повод к строке, попавшей в рекламный проспект шеститомного собрания сочинений Юрия Дружникова: «генералиссимус Сталин… и поцеловавший его руки советский писатель Трифонов». Фраза, оскорбительная для памяти Юрия Трифонова, унизительная для его достоинства. Не отвечающая его духовному облику и творческой позиции ни буквально, ни фигурально. Возможно, мне возразят: это метафора, цитатно восходящая к первоисточнику. Отвечу: потребитель рекламы не обязан знать контекст и подтекст первоисточника, приведенного Юрием Дружниковым. И то, и другое в самокритичной иронии, с какой рассказывал Юрий Трифонов об обстоятельствах присуждения ему за повесть «Студенты» Сталинской премии: «На комитете по этим премиям Михаил Бубеннов сказал: «Он сын врага народа». Сталин спросил: «А книга хорошая?» И Федин снова поддержал своего студента: «Хорошая». Дали (то есть сам Сталин дал, кто же еще?) третью премию. Трифонов полагает, что Сталин вспомнил отца или дядю Евгения, и это «была любимая игра: дети целуют руки, обагренные кровью их отцов». Мало того, что сам Юрий Трифонов в эту игру вождя-лицедея, как явствует из рассказа, не играл, но и о своей дебютной повести «Студенты» отзывался неизменно критически. И намеренно не включил ее ни в одно прижизненное избранное.
     Сознаю: мой спор с Юрием Дружниковым «за» Юрия Трифонова явно затянулся. Но именно он позволяет мне перейти к заключению, в которое хотелось бы вынести цитатно рассуждение Юрия Дружникова из статьи «Хороводы вокруг мифов» (1992): «Богат наш век не только грехом литературы перед Россией, участием в отравлении сознания, сожительством с коммунизмом, созданием трухи, ...но и в такой же степени (курсив мой — В.О.) полезностью литературы для развала колосса. Если она участвовала в создании Утопии, то также она участвовала и в ее разрушении».
     Полностью разделяя сказанное, считаю, что оно проецируется и на наследие Юрия Трифонова, и на творчество Юрия Дружникова. И потому намерен включить обоих в задуманную программу спецкурса и спецсеминара для студентов факультета журналистики МГУ, где преподаю уже почти четверть века: «Литература духовного сопротивления». К слову: этой теме посвящена только что изданная в Москве объемная книга Григория Свирского, однофамильца «дружниковеда» Владимира Свирского. Сопротивления кому и чему? Бездуховности тоталитаризма, усиленной коммунистической идеологией. И апологетизируемой нынешним национал-большевизмом, чей политический экстремизм мечен клеймом фашизма с его человеконенавистничеством, ксенофобией, антисемитизмом.

Доклад на Варшавской конференции, 1999.
Публикуется в сокращении.

 

  K началу Тексты Критика и библиография Валентин Оскоцкий «Историческая проза Юрия Дружникова»