Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Беседы

 

Миф, который всегда с нами

Диалог Юрия Дружникова с критиком В.Свирским
(«Панорама», Лос-Анжелес, 1993)
      Сначала на Западе, а затем в Москве вышла книга Юрия Дружникова «Узник России». Почему и как родилась биография Пушкина с таким названием? На эту тему литературный критик В.Свирский беседует с Юрием Дружниковым.

      * * *

      - В Большом театре муж трогает за локоть жену: «Пока ты спала, Ленский Онегину послал вызов». - «Ну и что, он едет?..». Это анекдот. А серьезно: ведь ваш узник России - это Пушкин-отказник?

      - Но Онегин действительно собирался отправиться за границу, и не один! Автор думал взять своего героя с собой:

     Онегин был готов со мною

     Увидеть чуждые страны.

     Вполне возможно, Пушкин хотел вывезти рукопись «Евгения Онегина», чтобы опубликовать на Западе. И даже вызова Пушкин ждал (что как бы невзначай опускалось в биографиях). Приятель поэта Яковлев писал из Парижа, конечно же, для конспирации на третьего человека: «Он (Пушкин) чуть ли не должен получить отсюда небольшого приглашения анонимного. Дойдет ли до него?» Отбросив официальный камуфляж о поэте-патриоте, сочинявшийся полтора столетия, я пытаюсь взглянуть на реального Пушкина, близкого и понятного нам, эмигрантам из России.

     - Ага, значит субъективный момент! Пятнадцать лет вы были там в черных списках. Теперь выходит книга за книгой. Читатель знал вас как историка и прозаика - летописца советской системы. И вот - обращение к XIX веку…

     - …в поисках ответа на вопросы, которые волнуют нас сегодня. Пушкин интересовал меня давно, материал к «Узнику России» собирался три десятилетия в Москве, Питере, Одессе, Кишиневе. Но осуществиться книга смогла только на Западе. Ведь и в «Вознесении Павлика Морозова», и в «Узнике России» сердцевина замысла - раскапывание корней официальных государственных мифов. Причем не только советских, а вообще российских. Казалось бы, разных, но, как ни странно, имеющих одни истоки и схожие цели. Уход от современности дает возможность историку литературы нагляднее высветить век нынешний, понять явления, коим мы свидетели.

     - Где же сыщется сегодня в России читатель на книгу о Пушкине? Книжный рынок заполнили детективы, женские прелести на обложках заслонили портреты классиков. И самого-то поэта не читают, не говоря уж о литературоведческих работах. Вы недавно вернулись из России, были встречи с читателями, лекция в университете. В каком там состоянии «народная тропа» к Пушкину, не зарастает ли?

     - Вот и коснулись мифа, а может, сразу нескольких. О «самой читающей стране». Под это понятие удобней всего подвести Китай недавнего времени, когда миллиард граждан зубрил цитатник Мао. Что касается Пушкина, убежден: после каши с гвоздями, которой с малолетства кормила школа, после пройденного по программе Пушкина мало у кого появлялось желание раскрыть его томик. Тропа не заросла, ее даже расширили. Помню экскурсионный поток в Михайловское - через заповедник по восемь человек в ряд, по бокам дружинники с красными повязками, чтобы пушкинолюбы не топтали лес. Если делаешь шаг в сторону, окрик, - разве что не стреляли. А в результате отвели тропу от настоящего Пушкина, сделали его полезным для агитпропа.

     - Но была и обратная реакция у читателя: узнать настоящего поэта.

     - Официальное литературоведение переименовало «Донжуанский список Пушкина» в «Адресаты лирики поэта», а читатель искал правды, - запретный плод сладок. Мифологизация началась задолго до семнадцатого года, пожалуй, еще при жизни поэта. Было два пика: 1880-й - когда поставили памятник в Москве, и 1937-й, во время которого заявили, что Пушкин «наш, советский». Кто только не использовал имя его в своих целях (чаще не литературных): христиане, атеисты, монархисты, демократы, идеалисты. Большевики сделали его историческим материалистом. И все поучали его, чего он «недопонял», чтобы быть полностью преданным их тусклым идеям.

     - Я не особенно ценю мнение о Пушкине его одноклассника барона Корфа. В нем сквозит высокомерие государственного мужа к литераторам, да и зависть, но Корф прав, замечая, что «тот, кто даже и теперь еще отважился бы раскрыть перед публикой моральную жизнь Пушкина, был бы почтен чуть ли не врагом отечества и отечественной славы». Отважился пушкинист Петр Губер - его не издавали с 1923-го. Надолго забыли про Тынянова. Рискнул Вересаев - ему заткнули рот на десятилетия, а книгу «Пушкин в жизни» кто только ни резал. Решился Андрей Синявский - какую волну негодования в России вызвали «Прогулки с Пушкиным»! Как посмел зек шутить над святым поэтом! Вы тоже стремитесь исследовать жизнь поэта. Не страшно?

     - Не хотелось, чтобы кто-то посчитал мою работу попыткой поставить под сомнение значение Пушкина для русской цивилизации, особенно сейчас, когда, кажется, только он и остался на культурном кладбище России неразгромленным, он один поддержка и опора, национальное достояние. Он был невыездным, а Академическое собрание сочинений его - невывозное: таможня не пропускает. Но ведь это был живой, противоречивый, как все мы, человек.

     Кто занимался фотографией знает, какой уродливый портрет получается, если снять, встав на колени. Пушкиноведение давно снимает Бога Пушкина из этой позиции. Очищение от лжи не может унизить поэта, наоборот, укрепляет его ценность. Отсюда и интерес массового читателя сегодня - к сокрытой от него правде. Стыдно ли России, что великий Пушкин был картежник, человек злопамятный и мстительный, дуэлянт, неугомонный бабник и завсегдатай борделей? Следует ли из этого, что читатель этих подробностей знать не имеет права? Стыдно ли, что поэт бранил последними словами Россию и говорил, что не даст за нее ломаного гроша?

     - Тем более такая пикантная тема: Пушкин хочет эмигрировать. Нынче огромные массы людей в России готовы бежать куда угодно, хоть на остров Огненная Земля, лишь бы впустили. И проблема, как вы доказываете, важная для Пушкина, из литературоведческой становится полезной практически. Ведь «Узник России» - книга о вечном бегстве интеллигенции из России, о сутевых причинах утечки мозгов. Имеется столько доступных, издававшихся документов, подтверждающих стремление великого поэта покинуть родину. Почему же этой темы почти не касались исследователи?

     - Существовало табу. Полтора века разные власти приноравливали Пушкина к себе, но всем им нужен был поэт-государственник, а значит, патриот. А что остается от такого образа, если выясняется, что Пушкин всю сознательную жизнь стремился любым путем во что бы то ни стало вырваться на Запад? С позиции традиционного «ленивого» патриотизма это предательство. Что за уникальная страна, в которой глава тайной полиции требует от поэта «всякий раз испрашивать разрешения», чтоб съездить в соседний город? Чем отличается правительство Николая Павловича от правительства Иосифа Виссарионовича и его наследников? Да только размахом: тогда держали некоторых, а все прочие подданные империи свободно уезжали и приезжали. А после - лишь некоторым случайно удавалось выскользнуть. Пушкин просто съездил бы, вернулся, обогатив свой ум впечатлениями, что принесло бы несомненную пользу отечественной литературе, поехал бы опять. Он стал бы мягче, меньше бы ругал родину и царя в том числе. Не выпуская поэта, создали духовный дефицит, ненависть к родине-тюрьме, политическую оппозицию.

     Смысл настоящей литературы в том, что она всегда в эмиграции. Писатель должен отдалиться от описываемого им, чтобы увидеть свою жизнь и жизнь своих современников со стороны. Если он этого не делает, то он может стать конформистом. Пушкин сделаться конформистом пытался, но соревноваться с мастерами сервилистики ему было не под силу. Не вина, но беда Пушкина, его трагедия.

     - Литературоведов обвинять грешно: они вынуждены были подыгрывать, бросать куски в пасть мифа.

     - Пушкинистов сажали не менее исправно, чем прочих. В десятках работ освещены политические, исторические, философские, даже экономические воззрения Пушкина. Есть работа, в которой доказывается, что «Евгений Онегин» помог Марксу изучить экономику России (правда, неизвестно, читал ли Маркс Пушкина). Мы знаем, сколько раз поэт стрелялся, какой длины отращивал ногти, а одна из важнейших сторон его жизни, а значит, и творчества: стремление «взять тихонько трость и шляпу» и «никогда в проклятую Русь» не возвращаться (его слова), - эта тема осталась за бортом пушкинистики. Я ее подобрал. Понятно, что я проводил независимое и тайное расследование, как и в случае с Павликом Морозовым, только вместо живых свидетелей показания давали документы.

     - Тайное?

     - Потому что изгоя, отказника, исключенного из Союза писателей, в архив Пушкинского дома в Ленинграде - Институт русской литературы - на порог не пустили. Пришлось работать под чужим именем, пользоваться услугами друзей. Материалов о Пушкине - потенциальном эмигранте собралось много. Тут и письма, и воспоминания современников - друзей и врагов, и официальная и частная переписка чиновников всех рангов, включая самые высокие, и документы Третьего отделения тайной Его Величества канцелярии, и полезные крохи в трудах предшествующих поколений пушкинистов. Моя задача состояла в постройке новой концепции того, что в Америке называется psychobiography - психологической биографии поэта. Надо было преодолеть стереотип, попытаться подняться с колен, события, мотивы поведения, творческие замыслы поэта истолковать с другой позиции. Не мне судить, как это удалось.

     - Вернусь к начатой мысли. У меня представление, что к теме «невыездного Пушкина» подошел «невыездной Дружников». Пушкиным вы занимались, будучи отказником более десяти лет. Автор отдает герою из ХIХ века частицу своих чувств, мыслей, переживаний. В компании с невыездным Пушкиным легче переносить тяготы жизни в России брежневско-андроповской. Не кажется ли вам, что личный момент может наложить нежелательный отпечаток на тональность книги? Имею в виду безапелляционность некоторых суждений и особенно аллюзии, в том числе лексические, некоторое смещение акцентов. Ведь на самом деле никто Пушкина отказником не называл, не было такого слова!

     - Жуковский сразу после смерти Пушкина обвинил Бенкендорфа в том, что тот не дал Пушкину увидеть заграницу. А сколько раз ему официально отказывали! Отказы существовали, именно так и назывались. Писатель всегда субъективен; желает он или нет, он присутствует в персонажах своих произведений, наделяет их своей любовью, своей ненавистью, своей болью. Всё это, как утверждал Уитмен, не может не сказаться даже в его умолчаниях, даже в том, чего он не напишет.

     Конечно, есть опасность перебора, которой мне, возможно, не удалось избежать. Но я скептик сам и пишу для скептического читателя. А скептик, по выражению Бердяева, есть западный в России тип, то есть всегда немножко внутренний эмигрант. Что касается русских читателей за пределами метрополии, то среди них едва ли не каждый второй - сам был отказником и боролся с системой за выезд. Такой читатель поймет мое состояние и состояние Пушкина - единомышленника людей, сидевших на цепи еще недавно. «И днем, и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом». Сколько было таких ученых котов…

     - Меня смущает некоторое смещение акцентов. Какое значение вы вкладываете в понятие «покинуть Россию»? Что и когда входило в намерения Пушкина? Съездить за границу, как обычно ездили русские дворяне? Поехать по своей дипломатической службе? Уехать совсем, остаться в Париже или Риме, а то и «под небом Африки моей»? Или - бежать, исчерпав все легальные возможности? Так вот, мне кажется, смещение происходит именно в сторону последнего. Вы рассматриваете все варианты планов побега поэта за границу из Кишинева и Одессы, называете десятки людей, втянутых в осуществление этих планов, объясняете причины, по которым они сорвались. Фактически впервые в пушкинистике рассматривается вариант побега с цыганским табором или через Грецию.

     - Но именно это «смещение», как вы выражаетесь, и было моей целью. Пушкин пытается бежать за границу из Михайловского, из Москвы и Петербурга, наконец, через Кавказ, из Арзрума в Турцию. Пушкин сам то и дело называет себя то изгнанником, то беглецом, а нет ни одной книги, исследующей этот таинственный порыв к Западу великого поэта, стремление, проходящее через всю его жизнь. Написанное им, представляется мне, нельзя понять без этой его сверхзадачи. Вот я и сконцентрировал усилия именно на попытках бегства на Запад. Остальное, общеизвестное, использовано лишь в той мере, в какой это помогало главной задаче.

     - Интересно, что вы обращаете внимание читателя на возможность иного взгляда на уже известное, то и дело спорите с источниками, даже лично с Пушкиным, если кажется, что он не хотел или не мог сказать правду. Он-то ведь тоже по ясным причинам многое скрывал. Мы все это делали, когда собирались «в чуждые страны».

     - Многое и сейчас остается неясным. Уже упомянутый Яковлев, приятель Пушкина, писал из Парижа, посылая «анонимное» приглашение: «Дойдет ли до него? А не худо было бы ему потрудиться пожаловать, куда зовут». Разве это не напоминает наши шифровальные игры совсем недавнего времени? «Небольшое приглашение» - вызов. «Анонимное»? А многие ли из нас знали, кто нас приглашал на постоянное жительство? «Пожаловать, куда зовут» - тоже для Пушкина ясней ясного: договорились они обо всем еще до отъезда Яковлева. «Дойдет ли?» - тоже понятная забота, почта перлюстрировалась, нежелательные письма исчезали. Но далее в письме текст расшифровать пока не удается: «Кто занял два опустевшие места на некотором большом диване в некотором переулке? Кто держит известные его предложения и внемлет погребальному звуку, производимому его засученною рукою по ломберному столу?». Конец текста, предназначенного для одного Пушкина, связан с карточной игрой. А сам текст, конечно же, о помощи поэту в бегстве из России. С такими загадками я сталкивался то и дело.

     - Столько раз Пушкин хотел бежать, такие ловкие планы строил, так старательно готовился, а когда дело доходило до осуществления, каждый раз что-то мешало. Почему ни один из планов не было осуществлен? Сочетание случайностей? Рок - не знаю, злой или добрый?

     - Я старался тщательно проанализировать причины, которые мешали его побегам, или, если хотите, эмиграции (ибо возврат из-за границы после побега означал не ссылку к родителям в Михайловское, а отправку в кандалах в Сибирь). Это ошибки или измена помощников, изменение ситуации или политики, а также cherchez la femme - ищите женщину.

     - Книга породила у меня такую мысль: а были ли вообще серьезными попытки Пушкина бежать из России? Вот поэт собирается бежать из Михайловского в качестве слуги своего приятеля Вульфа. «Дошло бы у нас до исполнения этого юношеского проекта, не знаю, - вспоминал после Вульф. - я думаю, что все кончилось бы на словах…» Причину несостоявшихся побегов, мне кажется, надо искать в самом Пушкине - человеке чувства, сиюминутного настроения, в непростых свойствах его души, постоянных противоречиях между смелыми декларациями и осторожными поступками. Вы точно подметили в книге легковесный либерализм молодого поэта. Такими же легковесными были, мне кажется, и все (или почти все) его намерения бежать. Кроме того, в Пушкине уже на юге начинает проявляться то, что он назовет голосом «строгой необходимости земной». Когда он поехал было в декабре 1825 года из Михайловского в Петербург, этот голос шепнул ему: «Вернись!», а то угодил бы в самое пекло восстания.

     - Теперь я упрекну вас в излишней категоричности суждений. Хорошо, что мы затронули этот вопрос, он важный. В «Досье беглеца» довольно подробно останавливаюсь на «голосе осторожности» у поэта. Но это не всё. Сколько раз в своих произведениях поэт прощался со своей страной! Казалось бы, простился, так уезжай. Ан нет. Так чего ж, спрашивается, было прощаться? Но в том-то и дело, что творческое воображение любого поэта, а Пушкина особенно - опережает, а иногда и заменяет непосредственные поступки. Возможно, Пушкин, с его потрясающей способностью предчувствовать, предвидел ситуацию на ход или на два дальше своего окружения и поэтому мог раньше остановиться. Он как бы уже эмигрировал в душе, и лишь бренное тело еще не перенеслось через границу. Некоторые попытки - сюжеты для детективных романов, правда, без убийств, но со шпионами и до того запутанные, что сам беглец не мог контролировать ситуацию. Затем попытки выбраться из Москвы и Петербурга, новые отказы и тайное планирование поездки на Кавказ, о которой знали, однако, многие и прежде всех доносчики. Наконец, поездка в Арзрум - странное, до сих пор не объясненное путешествие Пушкина. Есть доказательства, что поэт хотел бежать в Турцию, добраться до одного из турецких черноморских портов и оттуда - в Италию и Францию.

     - В письме из Михайловского Пушкин писал Вяземскому: «Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если Царь даст мне свободу, то я и месяца не останусь…». Интересно прочитать книгу и узнать, уехал все-таки Пушкин за границу или нет.
 

  K началу Тексты Беседы Миф, который всегда с нами