Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Беседы

 

Исповедь самиздатчика, или я пишу для XXI века

Интервью Юрия Дружникова варшавскому журналу «Literatura» (1999).
Беседовала Веслава Ольбрых
      1. Юрий Ильич, вы писатель с необыкновенной судьбой. В одном из интервью было сказано, что «в течение десяти лет в своей стране вы жили между небом и землей». В наших странах вас не знали, хотя вы были в то время уже сложившимся писателем. Лишь недавно вы как писатель появились для польского читателя. Обо всем этом много уже говорилось и писалось, но можете ли рассказать польскому читателю, который с вашим творчеством знакомится с недавнего времени, но знает вас все лучше, о причинах того, что мы здесь в Польше узнаем вас только теперь?

      - Когда меня приняли в Союз писателей в 1971 году в Москве, у меня была одна книжка рассказов о неудачнике и плохая репутация с точки зрения властей: всем в стране хорошо, а ему, видите ли, плохо. Остальное было в рукописях, никуда не брали. Даже в «Новом мире» Твардовский испугался это печатать. В это время я уже писал еще более серьезные вещи, в том числе роман «Ангелы на кончике иглы». Моими друзьями были Лев Копелев, Лев Разгон, не оцененный до сих пор критик Александр Храбровицкий, многие авторы Самиздата, а позже американский писатель и шеф бюро «News Week» в Москве Andrzej Nagorski.

     Я никак не мог вписаться в стиль советской литературной жизни. Неприятности мои начались, когда на совещании драматургов в Ростове-на-Дону, я задал вопрос: почему памятники Сталину снесены, а Павлику Морозову стоят, и прилично ли воспитывать преданность на примере предательства? Вскоре в Москве меня в очередной раз пригласили в известное следящее учреждение и предложили не лезть не в свое дело. Ну, когда запрещают, очень хочется узнать, почему. Между тем появилась статья в «Известиях», что в рассказах я искажаю образы советских людей, запретили комедию «Учитель влюбился» (сейчас она опять пошла). Меня вытолкнули печататься на Западе, а потом на допросе в КГБ объяснили, что я живу в свободной стране и мне предоставят свободный выбор, куда хочу: в лагерь или в психушку. Бернард Маламуд, Курт Воннегут, Элия Визель в Американском ПЕН-клубе включились в мою защиту (сейчас я так же спасаю писателей в других тоталитарных странах).
     Остался выезд, но власти мне отомстили: десять лет не выпускали. Они ошиблись, не посадив или не убив меня бутылкой в подъезде: я много написал за десять лет немоты в Москве. Но они победили, на пятнадцать лет полностью изъяв мое имя из литературного употребления на родине. От ареста меня спас Конгресс США: они дважды рассматривали публично дело писателя, которому не дают ни печататься, ни выехать. В 1987 году я устроил в Москве публичную выставку «Десять лет несуществующего писателя». Там заявил, что открываю первое независимое издательство «Золотой петушок», чтобы издавать книги запрещенных писателей. Был международный скандал. В результате Горбачев обменял меня на какие-то обещания президента Рейгана. У меня были три приглашения в американские университеты читать курс «Мастерство писателя». Попал я в Техас, прилетел в два часа ночи, а в восемь утра была первая лекция. Через год перебрался в Калифорнию.

      2. Вскоре у нас должна выйти важнейшая пока книга в Вашем достоянии - роман «Ангелы на кончике иглы» в переводе Алиции Володзько. Это первый серьезный художественный анализ эпохи «застоя» и одновременно очередной роман в русле исследований феномена тоталитаризма, наиболее важном в ХХ веке русле размышлений человека о самом себе, своей природе и своем будущем. Вы сумели сказать здесь новое слово.

     Кстати, о слове. Слово, своеобразная игра словами, выполняет в Вашем романе особую роль. Главная сквозная тема в «Ангелах на кончике иглы» - искусство оперирования словом для достижения заданной цели. Искусство представлять белое черным и черное белым. А также другие такого же типа фокусы. Как написала Алиция Володзько в своем предисловии к шеститомному изданию ваших произведений: «…мы оказываемся на кухне советской мифологии, узнаем где, кем, как и зачем делаются газетные мифы, потребляемые на следующее утро миллионами людей.» Ибо основное действие романа «Ангелы на кончике иглы» разыгрывается именно «на кухне советской мифологии», то есть в редакции центральной газеты. Вы описали общество, где слово используется не в своем прямом значении, а подчиняется конъюнктурному идеологическому спецзаданию. Таким образом использует в Вашем романе слово армия журналис-тов под тщательным присмотром партии, правительства и органов безопасности.
     Вы всю свою писательскую жизнь оперируете словом. Опыт журналист-ской работы нашел сильнейшее художественное воплощение в «Ангелах на кончике иглы». Ваша научная работа тоже уже вылилась в ряд книг, к чему я еще вернусь. Но ведь тема, затронутая в «Ангелах», тема тоталитаризма нашей эпохи и его влияния на человеческие судьбы очень широка и волнующа. «Ангелы на кончике иглы» появились в определенном моменте Вашей биографии. Имеете ли вы в своих творческих планах вернуться к теме тоталитарного угнетения личности современного человека?

      - Об «Ангелах» вы рассказали лучше меня. Я только добавлю, что идея написать роман родилась у меня в Варшаве в августе 1968 года. Меня с группой писателей и журналистов впервые в жизни выпустили за границу. Поезд доехал до Варшавы и тут на объявили, что введены советские войска в Прагу и нас надо вернуть обратно. В Варшаве я побыл один час. Тогда мы думали и говорили между собой, что вслед за Пражской весной будет Варшавская, а может, и Московская весна. Но в Москве стали затягивать гайки. Я работал в московской газете и видел, как система это делает. Журналисты оказались инструментами тоталитарной власти, очень ей нужными. Роман «Ангелы на кончике иглы» - об этих журналистах и о диссидентах, герои романа - от Брежнева и Андропова до «винтиков» этого страшного механизма насилия над личностью, вторжения государства в семью, даже в сексуальную жизнь. И насилие это осуществлялось Словом. Я сам был этим «винтиком», но скоро меня выгнали из газеты.

     Сегодня тема монопольной власти не только в моих планах, но сейчас пишу небольшой роман. Эта тема - опасности завтрашнего дня. Мы прожили тоталитарный социализм. Коммунисты, хотя есть такая опасность, в старом виде к власти не придут. Но есть риск, что из-за кризиса другие силы попытаются взять власть, обещая дешевую водку и колбасу. Какие силы? Нацисты? Военная диктатура? Или - какие-то люди, мечтающие о тотальной власти, связанные… с возможностями современной науки? Это не фантастический роман, нет - пишу о живых людях, с которым происходит нечто страшное. Но вот тут я остановлюсь, иначе будет неинтересно читать роман.

      3. Вы русский писатель, живущий в Америке, обосновавшийся там и не планирующий возвращения на родину. Расскажите, пожалуйста, как живется русскому писателю в Америке. Раз вы там столь прочно обосновались, значит, эта ситуация имеет свои достоинства. Какие? А недостатки?

      - Я не могу по моральным соображениям вернуться в страну, которая против моей воли лишила меня гражданства, теперь требует, чтобы для встречи с читателями на родине я ходатайствовал о визе, платил за нее деньги. Мне стыдно за правительство, когда в Московском аэропорту сегодня девица в военной форме говорит мне: «Смотрите прямо на меня, я должна проверить ваше лицо». Во всех странах проверяют ваше лицо, но нигде не делают это с таким хамством.

     Я могу, заменив слово «немецкая» на «русская», повторить слова Томаса Мана, который жил в эмиграции в Калифорнии, недалеко от меня: «Где я, там русская культура». В Калифорнии существует анекдот, согласно которому спрашивают: «Что такое американский университет?» Ответ: «Это учебное заведение на территории США, в котором русский Дружников учит китайцев и японцев». Мои студенты работают в двадцати семи странах мира, в том числе они - дипломаты и журналисты в России и странах содружества. А американский университет ценит меня как писателя, также он ценит художников, композиторов, актеров. Добавлю, что моя русская культура в Америке более свободная и независимая от политической конъюнктуры, чем на моей первой родине.
     Творчество в эмиграции? Та самая «эмигрантология» по удачной формуле великолепного знатока литературы русской эмиграции Люциана Суханека. Эта ветвь вовсе не умирает, как считают некоторые критики в России. Отсюда, на расстоянии, мне виднее и спокойнее творить. Я больше независим, вне конъюнктуры, а это мне очень важно. Трудности для писателя сегодня ощутимы в обоих сообщающихся сосудах, что доказывает их неразрывность. После пятнадцатилетнего пребывания в черных списках переселение в эмигрантскую литературу было для меня единственным шансом выжить, сказать, что хочу и могу, состояться. Много читая и просматривая издаваемое теперь в метрополии, я пока не замечаю выдающихся открытий. Наоборот, выплеснулась пена графомании. Дилетанты называют себя постмодернистами от прозы и поэзии, а они просто не в ладу со школьной грамматикой. Экзерсисы перестроившихся мастеров соцреализма вообще стыдно читать. В кино пошлые поделки, и жаль даровитых актеров. Пышные и смелые откровения авторов, разносящих похороненных вождей, свидетельствуют о незнании или, что хуже, о компиляциях из источников, опубликованных на Западе десятки лет назад.
     В России утеря государственного интереса к литературе - а я всегда мечтал, чтобы меня ни к чему не призывали, в том числе и к патриотизму, чтобы портреты вождей, как говорил Набоков, не превышали размеров почтовой марки. Феномен «ствола и ветви» по многим причинам будет сохраняться. Например, если завтра в России произойдет очередная перетасовка власти и опять введут цензуру, где спасать рукописи? Только на Западе.
     Всю жизнь читал и слышал: писатель, живя на чужбине, отрывается от среды. Твердили, что бедный и несчастный русский человек чахнет в изоляции, не питаемый соками родной земли. Теперь хочу, опираясь на свои скромные знания и тот опыт, который я вобрал от встреч со множеством людей в эмиграции, сказать: эта мысль - апология имперского мифа о недопущении отечественной собачке гулять без поводка и, тем более, без ошейника.
     Смысл стереотипа в том, что на убежавшую шавку не наденешь намордника. Вдруг она там, на Гавайских островах, гавкнет что-нибудь, нас в Смольном компрометирующее? Намордники начали в России осторожно снимать, примерно, в 1987-м. В 90-м - уже отстегивали поводки. А ошейники писатели сами стали срывать после августа 1991 года и смелее высказываться, будучи за границей. Впрочем, кое у кого не только ошейник, но и намордник не снят до сих пор, натертая шея болит, а отстегнуть страшно. С такими писателями старшего поколения я тоже встречаюсь в Москве и хорошо их понимаю.
     Ностальгия - очень российское явление, больше административное, чем духовное. Между прочим, в Калифорнийском университете и сотнях других по всему миру работают писатели множества наций, изучают (и обогащают произведениями, между прочим) десятки словесностей мира и их эмигрантских ветвей. И только в русской прессе в метрополии много говорится про отрыв, родные березки и надрывную тоску.
     Скучно приводить список русских классиков, Гоголь, Жуковский, Тургенев, Герцен, Куприн, Бунин, Мережковский, не говоря уж о более близких к нам, живших за рубежом, и произведений, написанных на чужбине. Дома бы многим из них не дали бы состояться. Ни от какой среды, культуры или атмосферы серьезный писатель, если он сам того не хочет, не отрывается. Не отрывается даже тогда, когда власти на родине его наглухо изолируют от читателей. Разве что Шолохов действительно существовал в эмиграции (как ее понимал агитпроп): то есть в изоляции и отрыве от среды. Как кончил, всем известно. Стоит ли в век факса, имейла, Интернета, глобального телевидения и карманного телефона считать себя от чего-либо оторванным?
     Что плохо в Америке - это недостаток моих читателей. Как говорил покойный мой друг Сергей Довлатов, «свобода здесь - читатель там». Чтобы иметь много читателей в Америке, надо стать американским писателем и писать про Америку. Я американский славист, но остаюсь в душе русским писателем. Я хорошо чувствую американскую культуру и жизнь, но я в ней гость. Письма читателей я получаю из Сибири или из Петербурга.
     К сожалению, в России свобода печати существует при наличии страшной коррупции. Все еще вы должны выражать чьи-то корпоративные идеи, примыкать к какой-то группе писателей, числиться «своим», все еще действует правило Пушкина, повторенное Пастернаком: «Они ценить умеют только мертвых». Получилось, что для русского писателя, с которым вы разговариваете, в России не нашлось достойного места в двадцатом веке, и ему остается надеяться двадцать первый.

      4. Вы не только русский писатель в Америке, но и ученый, и академический учитель. Я знаю, что вы читаете в университете, где работаете, интереснейшие курсы лекций, которые сильно связаны с вашим писательским творчеством. Например, вы читали курс для аспирантов, отсутствующий на филологических курсах в России - «История изучения Пушкина», - в который вошли биографии крупнейших пушкинистов, их работы, а также чрезвычайно интересный анализ мифов о Пушкине - как, кем и почему они создавались. Ваши исследования на эту тему уже в Польше известны, благодаря издательству «Волюмен», которое в 1998 году опубликовало сборник Rosyjskie mity. Od Puszkina do Pawlika Morozowa. Ваша книга вызвала у нас большой интерес. Наши литературоведы довольно сильно оспаривали ваши выводы по поводу Пушкина, даже упрекая вас в создании новых мифов вместо старых. И тем не менее, ваши выводы на эту тему сильно обоснованы. Вы имеете право извлекать из доступных фактов те выводы, которые считаете логичными и нужными. Благодаря вам, благодаря вашему демонстративному разрыву с официальными толкованиями, в пушкинистике чуть закрутилось, заниматься ею стало интереснее. Скажите, пожалуйста, поскольку вы неутомимый исследователь, готовите ли что-то подобное по духу по отношению к другим кумирам своей отечественной литературы?

      - Вообще-то мне посчастливилось прийти к польскому читателю в 1990 году, когда в Советском Союзе еще боялись издать «Zdrajca Nr 1». А Zbigniew Podgorzec каким-то образом достал вышедшую в Лондоне мою книгу, и ее выпустило издательство «Zebra» в переводе Elzbieta Michalak и Franciszek Ociepka. Было много рецензий.

     Правда о советском герое была запрещена, и я писал книгу тайно, совершая поездки в Сибирь, когда жил изгоем в Москве. То была попытка докопаться до дна в болоте всем известной официальной лжи. Трехсотстраничная рукопись «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова» с восемьюдесятью моими фотографиями гуляла в Советском Союзе в Самиздате, а вышла в Лондоне. Глава за главой я прочитал книгу по радио «Свобода». Поток писем обрушился на Москву, большей частью от учителей: петь дальше песни о герое-пионере или не петь? Власти отреагировали: сотни две статей, меня гвоздящих, пробарабанили по стране. Рекорд побила газета «Вечерний Киев», где на первой полосе сообщалось, что Дружников сам доносчик, ибо донес читателям на Павлика Морозова. Один московский журнал вызвал меня в суд за оскорбление чести героя, но тут идеология рухнула.
     В августе 91-го, уже с американским паспортом, я попытался проскочить в Москву к известным событиям, но в консульстве мне не дали визы. А не так давно, когда финская кинокомпания снимала в Москве и Сибири фильм по книге «Доносчик 001», на фото в московской газете я увидел себя, стоящим на постаменте Павлику Морозову, и писалось, что я свалил монумент. Это преувеличение. Монументы стоят, и дело писателя раскапывать правду, как он ее понимает.
     Ошибки прошлого помогают разбираться в себе, в окружении, даже в литературе. Биография Пушкина, отличная от официальных, «Узник России» писалась несколько лет. Читатель вправе строго спросить: какая связь между Павликом Морозовым и Пушкиным? А это крайности русского духа, русской культуры, если хотите, ее полюса. Самый известный поэт Пушкин - национальная гордость России, вершина, и самый известный доносчик Павлик Морозов - наш национальный позор, бездна нравственного падения, наш стыд перед Европой и Америкой, который из истории не выскоблить. Вот почему интересно рассмотреть и сравнить крайности. И еще: оба они - и Павлик Морозов, и Пушкин - полстолетия усиленно фальсифицировались официальной пропагандой. Герой-пионер Павлик Морозов пионером никогда не был, советскую власть он тоже не защищал, а мать подучила его донести на отца за то, что он с ней разошелся, и не кулаки убили мальчика, а, как я установил, агенты ОГПУ-КГБ. Героя, которому следовало подражать, сочинили после смерти мальчика. Реального героя-поэта Пушкина - мятущегося, раздвоенного, противоречивого и невероятно талантливого - превратили чуть ли не в декабриста. «Правда» в 1937 году писала, что «Пушкин наш советский». Под Пушкина-икону переписали всю историю русской литературы. А реальный Пушкин всю жизнь мечтал уехать из России на Запад, но так и умер в стране-тюрьме.
     Надо сказать прямо, вся история русской литературы сегодня нуждается в пересмотре. Биографии писателей были политизированы и дегуманизированы в угоду идеологии. Я это показал лишь на нескольких примерах из разных эпох: Гоголь, Куприн, Трифонов. Относительно продолжения работы и нового взгляда на других писателей скажу по секрету: я круг расширяю. В работе эссе о таком классике как Иван Тургенев - оказалось невероятно интересно. Получилось также, что я двинулся вглубь истории и кое-что раскопал о двух известных Николаях из XVIII века - Новикове и Карамзине. Но хочу подчеркнуть: чем старше я становлюсь, тем «чистая» проза для меня важнее. В ней больше простора для самовыражения, для юмора, иронии, сатиры.

      5. Вопрос, извините, банальный. Ваши писательские планы сегодня? Я знаю, что в последнее время вы опубликовали ряд микророманов, подборка которых подготавливается также в переводе на польский язык. Но каковы творческие замыслы на ближайшие годы?

      - Я работаю медленно, написанное не публикую, а консервирую в столе и даю читать знакомым, по многу раз возвращаясь к тексту и переписывая заново - обычно до тридцати раз. Долго думаю над заголовками, например, к роману «Ангелы на кончике иглы» у меня было около четырехсот вариантов. В недописанном виде у меня лежат десятки рассказов и два романа. А новых тем записаны сотни, - я даже хотел бы выпустить книгу с названием «Сюжеты», чтобы другие писатели могли реализовать то, на что у меня не хватит жизни. Но есть тема, которая близка к разрешению в виде серии новых коротеньких романов.

     Я спросил одного старого писателя в Москве, который ругает постоянно все - от правительства до собственной жены, - не хочет ли он уехать из России? «А зачем мне ехать? - сказал он. - Мне и здесь плохо». Так вот философскую тему новых микророманов я бы назвал: везде плохо, а где же хорошо? Ответ звучит банально: там хорошо, где нас нет - но детали любопытны. Мои новые герои, хорошие и плохие: американцы в России и русские в Америке, да и поляки в таких же ситуациях, ведь поляков в Америке встречаю очень много. Что спасает людей от отчаяния и трудной жизни? Сегодня мне кажется: только чувство юмора. А что же еще?
 
  K началу Тексты Беседы Исповедь самиздатчика, или я пишу для XXI века