Юрий Дружников

Юрий Дружников: жизнь и книги  English  Français  Italiano  Polski www.druzhnikov.com


  K началу Тексты Беседы

 

Есть ли связь между Пушкиным и Павликом Морозовым?

С Юрием Дружниковым беседует
обозреватель «Литературной газеты» Павел Басинский
(«Литературная газета», 3 сентября 1997)
      - Юрий Ильич, современный русский читатель знает вашу скандально известную книгу «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова», вызвавшую в свое время шквал как положительных, так и негодующих откликов со стороны защитников этого, одного из самых ранних официальных советских мифов. Тем не менее - несколько слов о себе. Как вы оказались вне России?

      - То была давнишняя и весьма скромная попытка докопаться до дна в болоте всем известной лжи. Трехсотстраничная рукопись «Доносчик 001, или Вознесение Павлика Морозова» с восемьюдесятью фотографиями гуляла в Самиздате, а вышла в советское время в Лондоне. Глава за главой пошли по радио «Свобода». Поток писем обрушился на Москву, большей частью от учителей: петь дальше песни о герое-пионере или не петь? Власти отреагировали: сотни две статей, меня гвоздящих, пробарабанили по стране. Рекорд побил «Вечерний Киев», где на первой полосе сообщалось, что Дружников сам доносчик, ибо донес читателям на Павлика Морозова. Один московский журнал вызвал меня в суд за оскорбление чести героя, но тут идеология рухнула.

      А вообще-то неприятности мои начались, когда на совещании драматургов в Ростове-на-Дону, я задал вопрос: почему памятники Сталину снесены, а Морозову стоят, и прилично ли нам воспитывать преданность на примере предательства? Вскоре меня в очередной раз пригласили в известное учреждение и предложили не лезть не в свое дело. Ну, когда запрещают, очень хочется узнать, почему. Между тем появилась статья в «Известиях», что в рассказах я искажаю образы советских людей, запретили комедию «Учитель влюбился» (сейчас она опять пошла), передачу «Взрослым о детях» на радио. Меня вытолкнули печататься на Западе, а потом на допросе объяснили, что я живу в свободной стране и мне предоставят свободный выбор, куда хочу: в лагерь или в психушку. Спустился я по Кузнецкому мосту к Центральному телеграфу и позвонил в Нью-Йорк. Бернард Маламуд, Курт Воннегут, Элия Визель в Американском ПЕН-клубе включились в мою защиту (сейчас я так же спасаю писателей в других странах). Остался выезд, но власти мне отомстили: десять лет не выпускали. Они ошиблись, не посадив или не убив меня бутылкой в подъезде: я много написал за десять лет немоты в Москве. Но они победили, на пятнадцать лет полностью изъяв мое имя из литературного употребления на родине.
      В августе 91-го, уже с американским паспортом, я попытался проскочить в Москву к известным событиям, но в консульстве мне не дали визы. А в прошлом году, когда финская кинокомпания снимала в Москве и Сибири фильм по книге «Доносчик 001», на фото в «Московском комсомольце» я увидел себя, стоящим на постаменте Павлику Морозову, и писалось, что я свалил монумент. Это преувеличение.
      Реальность такова, что книга живых свидетельств по делу пионера-героя №1, опубликованная на разных языках, в России впервые напечатана только в 1995 году, а полное научное издание (с источниками, включая личные архивы, добытые мной секретные документы ОГПУ и пр.) по сей день существует на английском, хотя я отказался продать американскому издательству «русский копирайт». Документальный фильм идет в Германии, Финляндии, Англии, Голландии, но не в Москве.

      - Ваша книга «Русские мифы» издана в Нью-Йорке на русском языке с пугающей черной обложкой и портретом Пушкина, боязливо озирающегося… на Сталина, который не торопясь, «классически» прикуривает трубку (коллаж Вагрича Бахчаняна). На сей раз жертвами вашего мифоборчества стали русские писатели: Пушкин, Гоголь, Куприн, Хлебников, Юрий Трифонов… В России книга еще не издана,* но частично распубликована газетами и журналами. Есть и отклики - Лев Аннинский в «Дружбе народов». Откуда такая страсть к разоблачению мифов? Что это - амплуа, призвание или, простите за нескромный вопрос, эмигрантское хобби? Грубо говоря: вы писали это для Америки или для России? Спрашиваю это оттого, что в процессе чтения не раз ловил себя на ощущении, что книга писана как бы не для меня, сейчас живущего в России, а… Для кого?

      - «Жертвами» - перебор. Это чтимые мной писатели. Но по пути от школьной парты до профессорской кафедры слышал о них, к сожалению, немало конъюнктурного вранья. Сегодня традиционный русский подход к литературе как средству познания вечных вопросов бытия сохраняется, но писатель - глашатай всеобщей истины, духовный лидер, которого надо слушать, разинув рот, гуру, подпитывающий энергией дух читателей, - воспринимается с трудом. Западный подход: любой писатель пишет правду, как он (он лично!) ее понимает - не меньше, но и не больше.

      То, что критики называют моим разоблачением мифов, в действительности лишь попытка разгрести наслоения, будь то о Павлике Морозове, Сталине-пушкинисте и поэте, Пушкине-любовнике, Гоголе как друге и соратнике Пушкина или Трифонове-инакомыслящем. Да и название книги - «Русские мифы» - условно, не то, что, скажем, древние мифы. Уточню: понять субъективно, сделать шажок к истине, ибо истина непостижима для целых народов, что уж говорить о литераторе-единоличнике.
      Пишу я не для России, Америки или Австралии, а сначала - для себя. Амплуа, страсть - в любопытстве, а не в разоблачении; призвание - в поиске, как у старателя, ищущего крупицу золота в породе. Кстати, я и золотишко мою изредка, ибо живу в часе езды от района золотой лихорадки, мою без удач, но процесс захватывает. Добавлю еще афоризм Хуана Рамона Хименеса, такого же эмигранта, как я, которого приютили США: «Если тебе дали линованную бумагу, пиши поперек». Без сего правила, на мой взгляд, лучше не быть писателем. Я медленно копаю до исходного документа, а нет его - до свидетельств очевидцев. Даже чистая моя проза, скажем, роман о московских журналистах «Ангелы на кончике иглы», есть исследование или расследование (двенадцать томов черновых записей - показания прототипов героев). Копаю слоями: сперва просто как любознательный читатель, потом как историк, литературовед, наконец как писатель, то есть с эмоциями. Помогает, конечно, и многолетний журналистский опыт взятия материала.
      Настоящее писательство всегда, от древних авторов, - хобби, ибо хобби есть цель, а зарабатывание денег - лишь средство осуществления хобби. Потом находятся читатели - единомышленники, противники или просто любопытные (а редакторы и издатели, в сущности, те же читатели, только с грузом ответственности перед другими читателями), и коль интересно, это издается.

      - Честно говоря, сама по себе идея мифоборчества мне не кажется плодотворной. Миф - только вершина айсберга, под которой скрывается нечто более грандиозное. Сейчас это называют, на мой слух, неприличным словом «менталитет», но мне-то это представляется неким знаком, «тавро» каждой эпохи, по которым мы только и способны их различать. Например, я знаю не только из книг, но и со слов очевидцев, с каким неподдельным энтузиазмом студенты Литературного института конца 30-х годов шли добровольцами на Финский фронт (среди них поэт Отрад, Луконин, Наровчатов, Копштейн - первый и последний, кстати, там и погибли). С точки зрения нынешнего «менталитета», они были просто наивными заложниками сталинского мифа о каких-то «белофиннах» (на самом-то деле - жителях своей страны, сражавшихся против советской интервенции). И можно представить писателя, похожего на Юрия Дружникова, который бы от этого мифа не оставил камня на камне. Но вот беда… те ребята этой «правды» никогда не узнают. Они навеки так и останутся коллективным и глубоко мифологическим образом «отступающих в вечность солдат», говоря словами эмигрантского поэта Георгия Иванова. И мне, по правде сказать, почти безразлично, кто эти «солдаты»: белые или красные и даже, как это ни страшно звучит, - красные или коричневые. На недавней выставке «Москва - Берлин» в Пушкинском музее я полчаса простоял перед картиной какого-то немецкого художника времен Второй мировой войны. На ней изображен фашистский солдатик на побывке среди деревенской ребятни. Он что-то такое показывает им ладонью в воздухе - наверное, боевой немецкий самолет, который один сбивает десять русских. Лица детишек светятся от восторга…

      Мой дед погиб на той войне. И перед картиной Ларионова «Письмо с фронта» я простоял несколько более и - с иным чувством. И все-таки не могу не признать, что немецкая картина меня тоже захватила! Вот всё про себя понимаю, а стою и переживаю за этих немчиков, как идиот! Вы считаете, что я тоже - жертва мифа?

      - Откуда вам известно, что ушедшие в вечность правду не узнают? Но если это и так, мы-то обязаны ее знать, ну, хотя бы для того, чтобы не начать войну с белофиннами снова. Иллюзии, как листья осенью, падают; я собираю листья. Мне близко ваше состояние терпимости, сострадания, понимания того, что по обе стороны границы - люди; философия, даже временная, вроде «сколько раз увидишь его, столько раз его и убей», опасна, и сейчас еще расплачиваемся. Но тем важней холодным рассудком отделять в прошлом факты от чувств, ибо личная ответственность, сегодня столь важная в мире, включает понимание того, кто был кто. Для меня разница между белыми, красными и коричневыми остается. Мертвые сраму не имут, но пока я жив, я хочу понимать, с кем я и ради чего. Ошибки прошлого помогают разбираться в себе, в окружении, даже в литературе. Читатель вправе строго спросить: какая связь между книгами этого автора, меж Павликом Морозовым и Пушкиным? А это крайности русского духа: бездна падения и бездна величия. Одна деталь, для примера. Как известно, есть несколько толкований пушкинского стихотворения «Анчар», но суть стиха проста: владыка послал раба за ядом, и тот его принес. Работая над книгой о Пушкине «Узник России. По следам неизвестного Пушкина» (книга переиздана в Москве, в издательстве «Изограф»), я обратил внимание, что по датам написания «Анчар» совпадает с попыткой завербовать самого Пушкина в тайные сотрудники Третьего отделения. Так родилось еще одно толкование этого стихотворения, а это маленькое открытие охватило и поэму «Полтава», - ведь и ее тема - «донос на Гетмана-злодея царю Петру от Кочубея». Посмотрите даты: написано Пушкиным в те же дни!

      Мой дед тоже погиб. Был инженером на ртутном руднике в Никитовке, в семнадцатом сброшен рабочими в шахту; бабку с двумя маленькими дочерьми выгнали из дома, а дом сожгли. Бабушка боялась это рассказывать, в анкетах писала, что ее муж погиб в Октябрьскую революцию, защищая советскую власть. Вот водораздел между иллюзией и неприятной правдой. Какая история предпочтительней? Я никого не осуждаю за наивную веру в несостоятельные идеи, тем более людей погибших. Наверное, вы правы, это менталитет, такие тавро можно найти в любую эпоху. Мы все жертвы мифов, но так же, как одни хотят заблуждаться, другие хотят понять суть заблуждений.

      - Вернемся к нашим писателям. Ваша книга, бесспорно, написана талантливо и местами захватывает, несмотря на, повторяю, не близкий мне разоблачительный тон. В ваших способностях энергичного и дотошного исследователя не приходится сомневаться. Особенно запоминаются «Куприн», «Хлебников» и «Трифонов». Очерк о могиле Хлебникова оставляет впечатление шока. Скажите, вы действительно можете доказать, что на Новодевичьем кладбище лежит не Велимир, а некто, не имеющий к нему отношения?

      - Доказать, что на Новодевичьем кладбище лежит не Велимир Хлебников, можно, как и в случае с Николаем Вторым. Хлебников бежал в деревню Санталово, под Новгород, из Москвы от голода и бездомности в 1922-м. Вскоре его схоронили на погосте Ручьи. Провожавших было шестеро, среди них художник Петр Митурич, - в архиве есть его записи о могиле и рисунки. Я опросил всех свидетелей. Они утверждают, что в августе 60-го, когда сын сестры Хлебникова, добившись места на вельможном кладбище, приехал за прахом, он ошибся и раскопал соседнюю могилу, а настоящая цела. На камне Новодевичьего должна быть надпись: «Здесь не покоится Велимир Хлебников». В могиле лежит неизвестный, которому подвалила такая честь.

      Академия наук в свое время тайно вскрывала могилу Пушкина: остатки камер-юнкерского мундира сохранились, даже волосы на черепе, - сомнений нет. Но у меня есть сильное подозрение, что в могиле Грибоедова с Ниной Чавчавадзе в Тбилиси покоится не автор «Горя от ума», а другой человек, исламский фанатик, возможно даже, убийца поэта, и это пока не удалось проверить. В задачу писателя не входит эксгумация, я собираю вербальные доказательства, доступные кустарю-одиночке.
      Еще пример моих исканий, опять о Морозове. Доказываю в книге, что мальчик донес на отца потому, что тот бросил мать, а верность идеям Ленина ни при чем. Слаборазвитый Павлик о коммунизме не ведал. Он был убит не дедом и двоюродным братом, а сотрудниками ОГПУ, чтобы обвинить кулаков (которых в деревне не было) в терроре против представителя советской власти. Для этого Павлика сделали после смерти пионером, каковым он точно не был. У меня записаны также свидетельства очевидцев, что позднее, заметая следы сталинских (и своих) преступлений, кагебешники ночью, при свете фар, раскопали могилу, останки двух братьев Морозовых перемешали в одном ящике, перевезли на другое место и залили двухметровым слоем жидкого бетона. Один череп в спешке потеряли, им школьники играли в футбол. Эксгумация невозможна, а все равно у меня в «Доносчике 001» десяток свидетелей доказывают: расстрелянные за убийство не убивали. Впрочем, я, по всей вероятности, нашел убийц.

      - Что касается очерка о возвращении в Россию Куприна в 1937 году («Куприн в дегте и патоке»), то замечательна эта сцена, когда старый писатель в Голицыно кричит командиру роты встречавших его, как на параде, солдат: «Здравия желаю, господин унтер-офицер!» - «Он не господин, а товарищ командир», - подсказали Куприну компетентные сопровождающие». Такого «нарочно не придумаешь»! Вы считаете, что Куприн был до такой степени невменяем, что ничего не понимал из того, что происходит вокруг? Или все-таки играл, с некоторой даже издевкой? Сами же пишете, что на вопрос представителя «Комсомольской правды»: «Как вам нравится новая советская родина?» - Куприн ответил: «Ммм… Здесь пышечки к чаю дают». Да-да, пышечки и стакан винишка… Для жизнелюбца Куприна, который знал, конечно, что смертельно болен, это вино и пышечки были куда значительней политической борьбы и проч. Вы-то пишете об этом в саркастическом тоне: вот, мол, до чего оболванили русского писателя! А мне-то кажется, что Куприн в самом высшем смысле был прав… как прав всякий человек, одной ногой стоящий в могиле. Вот плевать ему было уже на все эти «белые» и «красные» правды и кривды! Просто помирать не хотелось в Париже… Не согласны?

      - Не могу согласиться из-за обилия собранных мною свидетельств. Много мне рассказали старые парижские эмигранты, в том числе Андрей Седых, литсекретарь Бунина. Когда человек любит кошечку больше дочери, отбирает у школьников тетрадки по геометрии, чтобы перерисовывать треугольники, и хвалит партию и Сталина за то, что пышечки к чаю дают, - это деменция, или, проще, приобретенное слабоумие.

      Куприна не оболванили, хотя подпаивали. Классик нужен был системе больше, чем Горький и, тем более, Алексей Толстой, и НКВД ловко использовал болезнь. Жене обещали спасти Куприна от рака в советском санатории, а уже были метастазы. Завещания, составленного адвокатом до выезда из Парижа, нет, но можно ли доверять советским публикациям тридцатых годов, где журналисты провозглашают настойчивое желание старика умереть на родине? Его, потерявшего рассудок, донимали боли, и он даже читать толком не мог. Оставшись одна, вдова Куприна повесилась.

      - Но, пожалуй, наиболее сильное впечатление оставляет ваш рассказ о Юрии Трифонове. По некоторым сведениям, его отказались печатать все российские издания, в которые он посылался. Это правда?

      - Правда, хотя на Западе очерк «Судьба Трифонова, или Хороший писатель в плохое время» перепечатывался несколько раз, и я делал доклад на американской конференции славистов в Техасе.

      - По вашей версии, Трифонов - писатель исключительно советский. Это миф, созданный либеральной интеллигенцией и - отчасти - зарубежной славистикой. Миф о писателе, боровшемся с режимом, говорившем правду вопреки обстоятельствам. По вашей версии, Трифонов всю жизнь трусил, приспосабливался… Особенно шокирует ваша версия о том, будто Трифонова, как и многих сиятельных графоманов, создали квалифицированные редакторы «Нового мира» и советских издательств. Будто сегодня сложно определить, что в его вещах «от Трифонова» и что от мастеров работать красными чернилами и ножницами. Гм-м-м… Не знаю, насколько основательны эти подозрения…

      - Полемика идет. В Бельгии вышла книга на английском, утверждающая, что Трифонов есть Лев Толстой. Писем много: от «я сам так же о Трифонове думаю» до «если бы Трифонов был Пушкиным, он бы вызвал вас на дуэль». Водораздел проходит по возрасту: старому поколению Трифонов - единомышленник, помощник в выживании; среднее считает его коллаборационистом с фигой в кармане и скучным, младшее - не читает вообще. Трифонов сам рассказывает, как месяцами, от первого слова до последнего, шла коллективная работа над его рукописями - полистайте его «Записки соседа» в полной версии. Вариантов рукописей было много, он сам переписывал под диктовку, без красных чернил. Раз в жизни я подобную операцию выдержал в Москве в начале семидесятых: вместо романа вышла половина, оригинал пропал во время эмиграции, и я этот роман даже не включаю в выходящее сейчас в США собрание сочинений.

      - На меня эта часть вашей книги оказала странное воздействие. Быть может, прямо противоположное тому, которое замышлялось. Я… бросился перечитывать «Время и место», «Дом на набережной», даже «Студентов»… Для меня Трифонов - не пустой звук, вне зависимости от временной конъюнктуры, которая, кстати, к нему сегодня не слишком благосклонна: его практически не переиздают, о нем ничего не пишут… А тут еще ваша, признаю, весьма убедительная версия о писателе, который, сам того не желая, оказался чуть ли не в диссидентах, тяготился этим, нервничал, потому что хотел только одного: благополучной жизни. И знаете, вы меня почти убедили! Мне тоже всегда казалось, что Трифонов-диссидент (пусть даже внутренний) - это миф, который был необходим либеральной интеллигенции, жившей здесь, но постоянно державшей кукиш в кармане. Этот миф был ей удобен, он как бы оправдывал ее собственное непоследовательное существование, весь тот раздрай с совестью, принципами и т.д. В этом смысле прямолинейный Солженицын меньше ее устраивал; большинство интеллигенции, хваля на словах, втайне его не любило - за жесткость, за диктат правды, за учительство. Трифонов оказался более «своим».

      Но видите ли в чем дело… За разоблачением мифа о Трифонове вы, мне кажется, проскочили мимо писателя Трифонова. То есть вы постоянно оговариваетесь: Трифонов, мол, писатель большой… Но - советский… Художник значительный… Но - конформист… И выходит, что мухи отдельно, а котлеты отдельно. Это напоминает мне давнюю и так же блистательно написанную статью вашего оппонента в «Дружбе народов» Льва Аннинского о Фете. Он ее тоже построил методом парадоксальной оппозиции: Фет - великий лирик и Фет - кондовый консерватор, самодур-крепостник, искатель щедрот и милостей при дворе его императорского величества. И, как и вы, артистично разводил руками: бывает же, мол, такое! Вы: «По всей логике тогдашней советской жизни Юрий Трифонов как писатель никак не мог, не должен был состояться…». Отчего же не мог и не должен? Это так же неочевидно, как и то, что «по всей логике» идеологических взглядов Фета он не мог и не должен был состояться как великий, тончайший лирик. Фетовская поэтическая глубина была естественным следствием его, в том числе и политических взглядов, которые предполагали максимальное сохранение в России состояния органического покоя, не нарушаемого ничем, никакими революционными сдвигами. «Учись у них, у дуба, у березы…» - то есть терпению, стойкости, неколебимости…
      Конечно, Трифонов - писатель другого сознания и другой эпохи; прямые аналогии тут опасны. Но не кажется ли вам, что психологическая глубина трифоновских вещей в какой-то степени была следствием той тщательно оберегаемой им «автономии», в том числе и от радикально диссидентских кругов, которую вы объясняете его трусостью, конформизмом. Ну, не хотел он в Америке кричать о страданиях русской интеллигенции под коммунистами! Не хотел вместе с американцами рыдать о правах человека! Конечно, это крайне щепетильный вопрос - о том, обязан писатель или нет поднимать голос в защиту униженных и оскорбленных. Трифонов от этого сознательно уклонялся. Ему важно было другое - художественное оправдание своего времени. Именно оправдание, а не осуждение. Почему-то такая простая мысль не приходит тем, кто жаждет видеть в Трифонове союзника по борьбе со сталинским наследием и проч. Для него все это было частностью, быть может. А главной была, например, тема безотцовщины, которая проходит и в «Студентах», и в «Доме на набережной». Или тема Москвы… Что ни говорите, а московские пейзажи в «Студентах» - замечательные! Снег, фонари, бульвары. Они что - тоже «под коммунистами»?

      - И для меня Трифонов - не пустой звук! Сложность загадки и привлекала: реальный, в противоречиях, он мне ближе. Вы за меня ответили о Трифонове-диссиденте, Трифонове - альтернативе Солженицына, удобной и власти, и читателю. Только вот насчет парадоксальной оппозиции возражу. Я-то пишу об обратном: о парадоксальной гармонии у Юрия Трифонова, о единстве или, вашим языком, о том, что мухи попали в фарш, то есть в котлеты. Статья Льва Аннинского мне понравилась своей остроумной игрой с цитатами из Дружникова. Я вижу в Фете Аннинского ту же парадоксальную гармонию, а не оппозицию. Удивляюсь только, почему в Фете он ее утвердил, а в моем портрете Трифонова осуждает.

      Конечно, Трифонов - писатель советский, а какой же еще? Он родился и умер при советской власти, был членом ССП, ни строки не опубликовал без советской цензуры, публично ругал Запад и остерегался Самиздата. Как ни парадоксально, чем известней в мире он становился, тем больше осторожничал, хотя уже мог поднять голос без особого риска для себя. Он хороший советский писатель. Когда было нельзя, не был либерален (студенты травят космополита), когда можно, стал таковым в дозированной мере. Снег, фонари, бульвары мне тоже нравятся, но не в силах я рассматривать котлеты вне мух.
      «По всей логике не мог состояться…» Ибо чудо, что сын репрессированного отца и матери попал в Литинститут. Вдвойне чудо, когда Федин, не читая, рекомендовал его дипломную повесть для «Нового мира», втройне чудо, что получил Сталинскую премию. Подсознательная тема безотцовщины… Я ее оставил для психоаналитиков, им бы поинтересоваться феноменом Трифонова. А вне психоанализа сын умело использовал отца - героя гражданской войны в качестве подпорки. Я только начал копать историю Валентина Трифонова. Если б был Божий процесс, a la Нюрнбергский, его посчитали бы одним из главных преступников - столько людей загубил кровавый прокурор. Автономия Трифонова? Какая автономия, когда он по заданию ЦК едет к западногерманским коммунистам успокаивать их возмущение по поводу борьбы с инакомыслящими в СССР? Он сам мне говорил: мол, попросили, надо. Художественное оправдание времени, говорите вы? Вот это-то и страшно, потому-то он и советский, что не осуждал, а художественно оправдывал время, которое нельзя оправдывать.
     Если я должен что-то прибавить к давно опубликованному мною и изрядно обруганному, но плохо доступному для широкого российского читателя очерку «Судьба Трифонова», скажу: я аккумулирую все точки зрения. Включая, разумеется, собственную, - иначе для чего же писать? Рассматриваю со всех доступных мне сторон - и то, что он талантливый прозаик, утверждаю, а не оговариваюсь. При этом открыт любым новым углам зрения, буде таковые возникнут.

      - И последний вопрос, Юрий Ильич. Читая вашу книгу, я неожиданно подумал: чем, собственно, болеет этот человек? Вам не кажется, что ваша духовная родина осталась (может, и вопреки вашим желаниям) в области тех мифов, с которыми вы сражаетесь. Не борьба ли это с самим собой?

      - Для меня писательство - не борьба, не сражение и не разоблачение. Я этих слов вообще стараюсь избегать, даже устно. Мое дело - тихая сосредоточенная работа дома и в архивах разных стран. Я провел в архивах и библиотеках треть сознательной жизни. Так получилось, что части русских писателей от Гоголя, Тургенева, Достоевского до Бунина и Замятина, да тому же Куприну, Набокову, Солженицыну, Синявскому, Копелеву пришлось подолгу работать вдали от духовной родины. Сегодня у нас есть телефон, факс, e-mail. Впрочем, если половину моих книг и сегодня остерегаются печатать в Москве и Петербурге, то кто же остается в области тех мифов? Я пишу о прошлом, думая о нынешнем, а снится мне здоровая Россия.
 

  K началу Тексты Беседы Есть ли связь между Пушкиным и Павликом Морозовым?